«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

ее как-то анатомируешь безжалостно, – у всех людей есть недостатки, что же делать, есть они и у Кати. И насчет писем верно. Но в то же время – она не такая уж плохая, и не так уж страшны ее недостатки, как ты их представляешь.

В общем, она совсем не ленива и не так уж она бессердечна. Вечно подавлена своей душевной неустроенностью, и понять эту подавленность можно, действительно ей тяжело живется.

Я думал, что Кокорекина развернула перед тобой великую коллекцию драгоценностей, а оказывается, она просто не пришла, обидно даже.

Должен сказать тебе, что от многолетней привычки ожидать от моря сердоликовых и агатовых драгоценностей здесь, в Ялте, море кажется не таким замечательным, как в Коктебеле и в Крымском Приморье – какое-то оно пресное, не то. Особенно когда глядишь на берег, усыпанный кремнистой, черной галькой.

21. III

Вот и снова чудесный, ясный день, особенно ценный после долгих недель ненастья.

Люсенька, надеюсь, что грипп твой пошел на поправку.

Целую тебя,

Вася.

Поцелуй Федю, привет родным.

278

Гроссман – Губер 24 марта [1959, Ялта]

Милая Люся, получил твое письмо, видимо предпоследнее, – уж не обернутся письма. Погода стоит чудесная, ясная, теплая. Вчера ездили с Сёмой в Алупку, гуляли по чудному парку, любовались лебедями, плавающими в пруду. Ездить теперь очень удобно – автобусы ходят совершенно пустые, публики мало, – а та, что есть, никуда не ездит, гуляет по набережной, – тип отдыхающих тот же, с которым ты столкнулась весной 1955 года в Крымском Приморье. Разница та, что здесь больше водки и вина, поэтому много пьяных, полупьяных, выпивших и подвыпивших.

Вот уж последняя неделя моего пребывания кончается – я доволен тем, что много работал, сильно подвинулся. Начал работать в день приезда и не пропустил ни одного дня, даже по воскресеньям трудился, чего обычно не делаю, как ты знаешь.

В доме Литфонда по-прежнему мало народа, но в связи с тем, что съезд отложен на середину мая, Хохлову сообщили из Москвы, что в Ялту едет масса народа. Очень хорошо, что успею уехать до приезда этих толп.

Едем мы с Сёмой через Одессу, уже заказали каюту – буду писать тебе с дороги, а в первых числах апреля приеду в Москву. Люсенька, ты мне напиши в Одессу – до востребования, – т. к. точно не знаю, в какой гостинице остановимся. Не забудь только, что я Иосиф Соломонович. И пиши сразу по получении этого письма, а то ведь в Одессе пробудем недолго.

Мы очень смеялись тому, что Леночка говорит – «уехал с Липкиною».

Люсенька, что ж это ты расхворалась? Какой грипп у тебя, вызывала ли ты врача? Выздоровела ли рука?

Вчера Шамбадал пригласил нас с Сёмой слушать новые переводы Шолома-Алейхема. Очень было приятно – рассказы остроумные, живые, переведены отлично, да и читает он мастерски.

Насмотрелся тут множество кинофильмов – последним смотрел «Леди Гамильтон»[856], я его раньше не видел.

Смотрел «Девушки с площади Испании» – итальянский[857], – я его тоже не видел, понравился мне.

Хохлов просил передать тебе привет, он постарел, большое брюхо.

Кормить в последние дни стали лучше, переменился повар, но не для меня пришла весна, скоро покину повара и его продукцию.

Итак, Люсенька, буду писать тебе, не болей, скоро уже увидимся.

Целую тебя,

Вася.

Привет домашним. Семен Израилевич просит тебе кланяться.

24 марта.

279

Губер – Гроссману 26 марта 1959, [Москва]

26. III.59

Сейчас, мой любимый Васенька, получила от тебя письмо от 24 марта и сразу пишу. Сейчас уже ночь, завтра утром пошлю авиапочтой.

Очень рада, что все же ялтинское солнышко погрело тебя, но огорчена, чувствую, что ты не бросил курить, т. к. астма, писал ты, прихватывала тебя.

Я уже здорова, только еще немного насморк. Неделю я только болела. Палец тоже проходит. Так что к твоему приезду хочу быть здоровой.

Живу я «шумно»: в воскресенье, 22 марта, у меня были Феня и Катя, очень мило мы провели день. Играли в «пятьсот одно» – Катя нас обыграла – выиграла 4 рубля 82 коп. Днем Катя ездила смотреть для матери комнату. Комната, говорит, сносная, но хотят за нее столько же, сколько ты платил в Марьиной Роще. Все же Катя хочет ее взять – если ничего лучше не будет.

Во вторник, 24 марта, была с Феней в Театре Советской армии, смотрели пьесу «Юстина»[858]. Пьеса неплохая, хотя осталось ощущение, что что-то недотянуто, что-то не так.

Сегодня, 26-го, была у Жени, которая сейчас здорова. Кормила меня очень вкусными пирогами. Завтра иду с Феней в Театр Советской армии (опять) на спектакль «Добряки»[859]. Это Феня выводит меня в «свет».

Федя стоял в воскресенье на стадионе за билетами на балет на льду[860] с 6 утра до 6 вечера – достал 2 билета.

Звонил Письменный – который хочет ехать в Ялту, и спрашивал, не задерживаешься ли ты там? Звонила Иванова К〈лавдия〉 С〈ергеевна〉, едущая 29 марта в Ялту, думала, что тебя застанет там и поговорит об издании твоей книги в «Сов〈етском〉 пис〈ател〉е».

Звонила Черневич – знакомая ее сказала ей, что в журнале «Знамя» напечатан твой рассказ, «Тиргартен», – она просмотрела последний журнал и не нашла. Спрашивала меня, что это значит.

Сегодня звонили тебе из «Военного вестника»[861], хотели говорить с тобой, сказала, что приедешь 3–4 апреля. Очень стосковалась. Приезжай скорей.

Будь здоров. Привет от Феди.

Целую. Люся.

P. S. Коля, который был на днях, спрашивал, куда писать тебе, – сказала, что уже поздно собрался это сделать.

Привет Семену Израилевичу.

Еще раз целую, Люся.

280

Губер – Гроссману 29 марта 1959, [Москва]

29. III.59 г.

Если бы ты знал, как я была счастлива, мой хороший, Васенька, когда услышала твой голос.

Слышно было очень плохо, но все же голос был твой.

Не знаю, понял ли что-нибудь, что я говорила тебе. Но все здоровы, только Леночка плохо спит по ночам – опять идут зубы. Она уже знает, что дедя Вася едет на пароходе.

Сегодня ко мне придут Катя и Феня.

Говорила тебе, что была 27 марта с Феней на спектакле «Добряки». Мне очень, очень не понравилось, странно – все так хвалят – Феня захлебывалась от восторга, хлопала, а мне было противно. Если бы была я одна – ушла бы после первого действия.

Тема – доброта ученых чудаков дает возможность безграмотным людям пролезть в лоно науки. Ученые – это смешные дураки. Может, и я дура – потому что вещь эта противна мне.

Слышала я, что «труды» Ильи Львовича не остались незамеченными, он получает много писем, где их не одобряют.

Феня была и ушла. Катя позвонила уже в 7 часов, сказала, что весь