«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

тяжелым отходняком. Ну и кому после такого не захочется попробовать «Е»? И кто в здравом уме примет сторону дряхлого Морса с его выпивкой и дисками с классикой, а не сторону лучезарных и счастливых представителей поколения «Е»?

Политика экстази

Этот эпизод «Инспектора Морса» ознаменовал приходящее к медиа осознание того, что в начале девяностых культура рекреационных наркотиков прочно укоренилась в Великобритании и стала повсеместной почти до банальности. Каждые выходные от полумиллиона до двух миллионов человек в возрасте до тридцати пяти лет употребляли психоделики и стимуляторы. Эта географически разрозненная, но духовно единая сеть «лав-инов», «фрик-аутов» и ночных рейвов представляла собой еженедельный Вудсток (точнее, Вудсток и Алтамонт в одном флаконе, учитывая, что темная сторона экстази уже начинала открываться рейверам). Вопреки живучему мифу о том, что «Е» уже не тот, что раньше, по рассказам очевидцев, таблетки экстази стали сильнее, чем когда-либо, в то время как их цена в Великобритании рухнула с двадцати фунтов в конце восьмидесятых примерно до десяти фунтов в 1997 году. Отсюда вопрос: доказал ли рейв, что является формой массовой богемы, или же это просто футуристическое обновление традиционного молодежного досуга, где безумные выходные искупают серые будни рабочей недели? В чем же заключается политика экстази-культуры?

Если говорить о социальных последствиях экстази, то самым очевидным из них стало то, как он полностью преобразил молодежный досуг в Великобритании и Европе. Поскольку алкоголь смазывает кайф от МДМА, в рейв-культуре быстро сформировалось табу на спиртное. Можно утверждать, что в конечном итоге экстази фактически спас немало жизней, снизив количество пьяных драк и смертей в результате вождения в нетрезвом виде. Кое-кто мрачно поговаривает, что за антирейверским законодательством британского правительства стоит давление пивоваренной индустрии, пришедшей в ужас от падения доходов.

Подобно алкоголю, экстази снимает внутренние барьеры. Но поскольку он также снижает агрессию (в том числе сексуальную), «Е» оказал благотворное влияние, превратив ночные клубы из «ярмарки плоти» и зоны боевых действий в место, где женщины чувствуют себя хозяйками положения, а мужчины слишком заняты танцами и братанием с приятелями, чтобы затевать драки. Эти благотворные побочные эффекты вышли за пределы клубного мира. Когда футбольные фанаты открыли для себя «Е» и хаус-музыку, уровень футбольного хулиганства в Великобритании к 1991–1992 годам упал до самого низкого за последние пять лет уровня (хотя некоторые утверждают, что улучшение агентурной работы и тактики полиции также внесло весомый вклад в искоренение насилия на матчах). В Северной Ирландии экстази способствовал братанию между католиками и протестантами, по крайней мере на внеконфессиональных рейвах и в клубах; возможно, в этом кроется одна из причин, почему военизированные группировки (контролирующие наркоторговлю) начали преследовать дилеров.

И все же, при всей риторике о духовной революции и контркультуре, остается спорным вопрос, вышли ли эффекты экстази за пределы сферы досуга. С самого начала комментаторы отмечали, что контролируемый гедонизм МДМА-опыта гораздо лучше сочетается с обычным, конформистским образом жизни, нежели другие наркотики. Норман Зинберг назвал его «психоделиком для яппи»; другие сравнивали его с «мини-отпуском», интенсивной вспышкой «качественно проведенного времени». В своем эссе «Экстаз исчезновения» (The Ecstasy of Disappearance) Антонио Мелечи использует исторические истоки рейва на Ибице как основу для теории рейва как формы внутреннего туризма: отдыха от повседневной жизни и от собственного повседневного «я». На крупных разовых рейвах некоторые ребята тратят на выпивку, наркотики, мерч и дорогу туда столько же, сколько потратили бы на короткий отпуск. Отвергая мысль о том, что это простой эскапизм, выполняющий роль предохранительного клапана для снятия напряжения, порождаемого капиталистическим ритмом труда, Мелечи утверждает, что рейв вытесняет старую модель субкультурной активности как «сопротивления через ритуалы». Если более ранние субкультуры «стилистического террора» вроде модов и панков были эксгибиционистскими, плевком в лицо благопристойному обществу, то рейв — это форма коллективного исчезновения, инвестиция в удовольствие, которую не стоит списывать со счетов как простое бегство от реальности или безучастность.

Теория рейва Мелечи — как явления ни подрывного, ни конформистского, но превосходящего и то и другое, — импонирует тому идеалисту, что живет во мне. Однако с более отстраненной и беспристрастной точки зрения рейв кажется скорее новым прочтением очень старой идеи. На самом деле существует поразительная преемственность в структуре досуга рабочего класса по принципу «интенсивно работай, безудержно отдыхай» — от 60-часовых выходных у модов и спидовых стиляг норт-соула до лихорадочных снов диско по субботним вечерам, а также суточных марафонов (All-Dayers) и соул-уикендов (Soul Weekends) в джаз-фанке. Когда я слушаю «Friday on My Mind», гимн австралийских модов 1967 года группы The Easybeats, меня поражает, насколько созвучны сегодняшнему дню его слова — захватывающая анатомия жизненного цикла рабочего человека на выходных: от унылой рутины и предвкушения до взрывной разрядки. Но что по-настоящему цепляет слух, так это пронзительность строк: «Меня ничто так не бесит, как работа на богача / Эй, когда-нибудь я это изменю». Тридцать лет спустя мы ни на шаг не приблизились к перестройке структуры труда и отдыха индустриального общества. Вместо этого вся злость и фрустрация выплескиваются в безумный отрыв на выходных («Сегодня я спущу все бабки / Сегодня я сойду с ума»), чему немало способствуют пара-тройка капсул мгновенной, незаработанной эйфории.

От риторики «Лет любви» ранних британских проповедников эсид-хауса до киберделического сообщества Сан-Франциско, от неоязычества Spiral Tribe до трансцендентализма сцены Megatripolis и гоа-транса — рейв также стал домом для иной «политики экстази», гораздо более близкой к первоначальному смыслу фразы Тимоти Лири. Экстази был принят как один из элементов буржуазно-богемной версии рейва, в которой связь музыки, наркотиков и технологий сливается с духовностью и туманной анархо-политикой в духе хиппи-панка, формируя подобие контркультуры девяностых.

Тот факт, что один и тот же наркотик может лежать в основе двух разных вариантов «политики экстази» — рейва как предохранительного клапана в противовес уходу из системы, — восходит к двойственной природе МДМА как психоделического амфетамина. Психоделический компонент этого опыта располагает к утопизму и, как минимум, к неявной критике существующего порядка вещей. Однако амфетамин не имеет репутации вещества, расширяющего сознание. Хотя хиппи глотали не меньше таблеток, чем другие слои общества, они считали амфетамин наркотиком «обывателей»: в конце концов, он все еще был легален и выписывался в огромных количествах усталым домохозяйкам, переутомленным бизнесменам, худеющим и зубрящим перед экзаменами студентам. Эффекты амфетамина, укрепляющие эго и повышающие продуктивность, полностью противоречили психоделическому кредо растворения собственного «я», праздности и дзен-пассивности. Поэтому, когда распространение метамфетамина отравило атмосферу любви и мира в Хейт-Эшбери, контркультура ответила кампанией «спид убивает» (speed kills). Враждебность хиппи к амфетамину стала