Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

вещи и обосную номиналистическую точку зрения и границы ее применения. Я стою на точке зрения, что формальное знание так же, как и теория, никакого предмета не имеет, но они этот предмет создают и создают его лишь в той мере, в какой логики потом этот предмет находят в особой деятельности.

Я вам сейчас просто рассказываю, к чему я иду. Пока я утверждаю одну вещь: что система атрибутивного знания так, как она построена, не предполагает ни одной ссылки на характеристики предмета.

Костеловский: А что ты называешь атрибутивным знанием тогда?

Друг мой, от того, что я это называю «магнитофоном», а это «столом», — это не значит, что стол и магнитофон являются двухплоскостными образованиями и каждый из них еще здесь содержит плоскость содержания. От того, что я различаю два объекта и даю им условные названия, еще не следует, что я это вывел по содержанию.

Надо опять-таки отличать приговаривание от говорения. Мы, к сожалению, очень часто много приговариваем. Для этого, собственно, и нужен дальнейший логический анализ, чтобы от этого приговаривания освободиться.

Итак, я утверждаю, что в системе атрибутивного знания не было ни одной ссылки на предметное содержание. А если это так, то отсюда вытекают очень важные выводы. Это не есть формальная логика, а нечто иное. Больше того, я покажу, в каких границах, каким путем в таких границах может анализироваться деятельность, и если вы не опровергнете того, что я сейчас говорю, то я это буду представлять для себя, по крайней мере, как достаточно вескую аргументацию в пользу того, что такого предмета вообще не существует при определенном типе анализа, который проделывается нами.

Костеловский: Когда ты говоришь, что у нас есть знаковая система и способы ее употребления, это дело надо описывать и исследовать, возникает вопрос: а откуда они берутся — условия применения этих формальных схем? Как они определяются?

Простой ответ: границы применимости этих схем в мышлении, не опосредованном логикой, не определены вообще. Никто никогда не знает, что если я применю эту схему к объекту, то получу я правильный результат или неправильный. Только практика отвечает на этот вопрос, а применение всегда является вероятным.

Костеловский: Значит, тогда в мышлении никаких правил нет? И значит, мы просто тыкаем…

В мышлении очень много правил, но эти правила не создают рецептов, то есть они не исключают вообще того, что мы «тыкаем». Да, в мышлении, с моей точки зрения, мы «тыкаем»…

Костеловский: Рецепт они не создают, но мы ведь чем-то руководствуемся?

Логика давным-давно ответила: в формальном плане, то есть в плане языка, а не в плане содержания. Никаких правил для содержания не существует. Мне представляется, что она права. А правил и законов очень много.

Костеловский: Формальных?

Вообще правил и законов. Между прочим, никаких неформальных правил и законов быть не может. Они все формальны.

Обсуждение

Алексеев: Когда ты говоришь о предмете и о знаковой форме и проводишь ту мысль, что в твоих исследованиях предмет тебе не нужен, то мне хочется выяснить, имеют ли эти высказывания отношение к объективному содержанию или нет? Если нет, то эти две вещи нужно различить.

Костеловский: Под конец ты стал говорить о формальном исследовании мышления. Что под этим имеется в виду? Как противопоставляется формальное исследование содержательному исследованию?

В связи с тем, что возникли такие вопросы, я хотел сделать несколько пояснений.

Прежде всего, когда мы изображаем структуру знания в виде двухплоскостного образования[297]

Рис. 3

причем пишем в нижней плоскости XΔ, то есть объект и действие сопоставления, а наверху пишем знак (А) или определенный материал А, выступающий в силу своего положения в роли знака, то мы этим самым выражаем, что всякий знак имеет определенное объективное содержание, причем это объективное содержание складывается из самого объекта, с которым мы оперируем, и из определенного действия оперирования, и мы тем самым подчеркиваем, что всякое знание имеет, по существу, предметный характер…

Ладенко: Является сопоставление схемой действия, посредством которого действуют с объектом, то есть «дельтой»?

Да. Сопоставление предполагает, по крайней мере, два объекта: один из них — тот, который исследуется, а другой играет вспомогательную роль…

Ладенко: Если человек молотком забивает гвоздь, то здесь еще нет никакого сопоставления.

Я не понимаю, что ты говоришь… Я говорю «шкаф — мебель», а ты говоришь «стол — не шкаф». Из этого не следует никакого заключения. Я говорю только, что сопоставление есть действие. И мне неважно сейчас, употребляю ли я сопоставление к объекту, к которому прикладывается еще какое-то действие, или нет.

Ладенко: Но этот последний момент играет важную роль. Ибо если ты применяешь сопоставление к объекту, освоенному в какой-то деятельности, то ты применяешь сопоставление уже тогда не к объекту, а к предмету.

Я с этим не согласен. С моей точки зрения, надо различать две вещи: объект, которым оперируют, и предмет, который исследуется.

Я могу выделить какой-то объект, включенный в контекст практической деятельности. В силу того, что этот объект включен в контекст практической деятельности, он является для человека определенным предметом. И то, что он является предметом, то есть взят в определенном контексте практической деятельности, определяет направление его познания. Когда мы встаем в какое-то познавательное отношение к объекту, то это познавательное отношение всегда опосредовано каким-то практическим отношением. В этом смысле Ладенко прав, когда он говорит, что познания как такового вне практической деятельности не существует и рассматривать его бессмысленно.

Но учтя это положение вещей, мы можем выделить из этого контекста само познавательное действие, предполагая, что имеется более широкий контекст практической деятельности, и когда мы выделили познавательное действие и начинаем его рассматривать как действие, то оно всегда имеет объект, на который оно направлено. Не предмет, а объект. Потому что действуем мы не с предметом, а с объектом до тех пор, пока наше действие носит объективный характер.

Когда мы начинаем действовать со знаками, при этом действуя со знаками как с замещениями определенных содержаний, тогда мы начинаем действовать с предметами, то есть мы действуем, предположим, с какими-то символами, цифрами, буквами и т. д. Они являются объектами как вещи, но вместе с тем, когда мы с ними определенным образом действуем, то мы всегда действуем с ними как с выражением определенного содержания, то есть как с предметами. Другими словами, когда я действую со знаками, я действую фактически не с материалом этих знаков, а с тем отношением замещения, которое в этом материале выражается. То есть