Капитализму в России не бывать! Выход есть! - Михаил Антонов

или не столько как на источник наживы, а как на выполнение задачи, своего рода миссию, возложенную Богом или судьбой. Про богатство говорили, что Бог его дал в пользование и потребует по нему отчета, что отчасти выражалось и в том, что именно в купеческой среде необычайно были развиты и благотворительность, и коллекционерство, на которые смотрели как на выполнение какого-то свыше назначенного долга... В России не было того «культа» богатых людей, который наблюдается в западных странах. Не только в революционной среде, но и в городской интеллигенции к богатым людям было не то что неприязненное, а мало доброжелательное отношение... Даже в купеческих группировках и на бирже богатство не играло решающей роли. Почти все главные руководители отдельных организаций обычно бывали не очень богатые люди... Да кроме того, всегда интересовались происхождением богатства. -..Москва ни ростовщиков, ни откупщиков не любит...

Занятие торговлей, хотя и приносило выгоды матери-ального свойства, но отнюдь не давало вообще почетного положения.

Самая оценка достоинства фирмы была иной, чем, например, во Франции. Здесь торговец старается продать как можно дороже, хотя бы за счет сильного сокращения оборота... В России было наоборот: хорошей фирмой считалась та, которая могла торговать дешевле, чем ее конкуренты. Эта дешевизна не должна была идти за счет недоплаты торговому персоналу... Фирмы, где служащие из-за плохого к ним обращения часто сменялись, уважением не пользовались. Их презрительно называли «проходной двор»...»

Бурышкин приводит высказывание известного промышленника Владимира Павловича Рябушинского:

«Вмосковской неписаной купеческой иерархии на вершине уважения стоял промышленник-фабрикант; потом шел купец-торговец, а внизу стоял человек, который давал деньги в рост, учитывал векселя, заставлял работать капитал. Его не очень уважали, как бы дешевы его деньги ни были и как бы приличен он сам ни был. Процентщик».

Но, продолжает Бурышкин, и в Москве, как и во всей России, начался процесс захвата промышленности банками, появился антагонизм между банкирами и промышленниками, борьба за гегемонию.

«При определении отношения прежней России к богатству нужно не упускать из виду особенности русского семейного и наследственного права. В России богатство было индивидуальным, а не семейным. У детей не было презюма-ций, что они непременно и в «законных» долях будут наследовать отцовское состояние. Купеческие богатства были по большей части «благоприобретенные», и последователь мог делать с ними, что хотел. Примеров такого «произвольного» распоряжения своим имуществом было немало...

Богатство служило источником для дел широкого благотворения...

Заботы о душе заставляли именитое купечество, при жизни или после смерти, передавать миллионные состояния на благотворительность, на построение церквей, больниц, богаделен».

Большинство московских купцов-фабрикантов не имело специального образования, а до всего доходило своей сметкой:

«Русская коммерческая школа, построенная по западноевропейскому образцу, являлась перегруженной рядом преподаваемых дисциплин и не обращала внимания на надлежащую практическую подготовку».

Так что если купец хотел дать детям хорошее образование, то посылал их за границу — и не в школу, а на передовое предприятие.

Впрочем, не все купцы занимались промышленными делами или торговлей:

«В купцы записывались на основании соображений, совершенно посторонних торговой деятельности. Например, евреи записывались в купцы первой гильдии потому, что таким путем они получали право повсеместного жительства, вне зависимости от так называемой черты оседлости...

Среди московского купечества было очень мало фамилий, которые насчитывали бы более ста лет существования...»

Выход из купечества был уходом в дворянство: или царь возводил (как Прохоровых), или получал чин действительного статского советника за пожертвования. А можно было дослужиться — стать попечителем какого-нибудь богоугодного заведения и со временем получить чин, дающий дворянство.

Бурышкин проводит «параллель между общественной деятельностью в России прошлого времени и в Западной Европе, в частности с Францией. На Западе — это устройство собственных дел, личной своей карьеры; в России — это прежде всего служение».

В начале XX века купечество стало в Москве заметной общественной силой. Еще лет двадцать назад «на купца смотрели не то чтобы с презрением, а так, как-то чудно. Где, дескать, тебе до нас. Такой же ты мужик, как и все, только вот синий сюртук носишь...» Но тут все изменилось: «Купец идет. На купца спрос теперь. От него ждут «настоящего слова». Ион везде не заставляет себя ждать. Он произносит речи, проектирует мероприятия, издает книги, фабрикует высшие сорта политики, устраивает митинги и прочее... Он и круг, и центр московской жизни.

В Москве вы ни шагу не сделаете без купца. Он и миткалем торгует, и о категорическом императиве хлопочет, и лучшие в мире клиники устраивает... У него лучшие дома и выезды, лучшие картины, любовницы и библиотеки... Купеческие жены получали свои туалеты из Парижа, ездили на зимнюю весну на Французскую Ривьеру и, в то же самое время, по каким-то причинам заискивали у высшего дворянства».

Но в масштабе государства купечество не представляло собой организованной политической силы:

«По правде говоря, в дореволюционной России вообще не было того торгово-промышленного представительства, какое знают и Западная Европа, и Америка. Это не значит, что голос промышленности, а иногда и торговли, не был вовсе слышен и что правительство к нему не прислушивалось, но в первую голову имело значение, кто говорит, какое лицо, а не какое учреждение... Подлинно всероссийского объединения долго не было, объективная потребность в нем существовала, и Москве приходилось говорить за всю Россию... Февральский переворот, вопреки утверждениям советских историков, в своем существе вовсе не был «буржуазнойреволюцией»... и после февраля вовсе не было купеческого «реванша». Положение оставалось, в своих основных чертах, тем же самым, только господствующим классом стала социалистически-меньшевистская и эсеровская интеллигенция».

Не капиталисты, а буржуа

Ну и как же жила эта московская буржуазия? Вот один из самых ярких ее представителей — Николай Павлович Рябушинский.

Это к его услугам были «самые дорогие рестораны, самые красивые женщины, самые старые вина, самые модные сигары», и это о нем ходили «самые страшные слухи»: будто состоит он в тайном обществе самоубийц (и он действительно стрелялся, но остался жив), учрежденном сынками капиталистов, и устраивает оргии на могилах тех, кто по жребию распрощался с жизнью.

В поисках приключений он колесит по Европе, из Америки привозит красавицу-певичку, отстреливается от аборигенов в Австралии, с необычной помпой устраивает путешествие в Индию, отправившись туда на манер некоего наследного принца — со свитой и даже с церемониймейстером — за большие деньги сманенным на эту должность метрдотелем «Яра».

И этот кутила и ловелас неожиданно оказался художником и поэтом, меценатом, потратившим большие деньги на поддержку деятелей искусства. После революции он эмигрировал, сохранив приличные деньги, и открыл в Париже один из лучших антикварных