Цена разрушения - Адам Туз

* С учётом ППС, в ценах 1990 г.

Источники: М. Harrison (ed.). The Economics of World War II (Cambridge, 1998), 7-8; A. Maddison. The World Economy: Historical Statistics (Paris. 2003); SRA. Statistisches Jahrbuch fur das Deutsche Reich (1941/42) (Berlin, 1942).

Летом 1940 г. прибыли от завоеваний вскружили голову нацистам. Грабежи, даже если ими занимаются пунктуальные немцы — не такая деятельность, которая бы поддавалась точной статистической оценке. Однако стоимость трофеев, доставшихся победоносному вермахту, явно была колоссальной[1173]. В одной лишь Франции немцы с 1940 по 1944 г. присвоили различных ценностей на сумму не менее 154 млрд франков, или 7.7 млрд рейхсмарок по официальному обменному курсу[1174]. Из этой огромной суммы треть приходилась на материальную часть французских вооружённых сил. Сюда входило 314.878 винтовок, 5017 артиллерийских орудий, 3.9 млн снарядов и 2170 танков[1175]. Сотни этих танков ещё не один год использовались вермахтом во Франции и на Балканах. Трофейная французская артиллерия внесла ещё более важный вклад в оборону нацистской империи. В марте 1944 г. из общего германского артиллерийского парка, насчитывавшего 17.589 орудий, не менее 47% были иностранного — преимущественно французского — происхождения[1176]. Ещё треть немецких трофеев приходилась на транспорт и средства связи, а также на собственность французских железных дорог. Самую большую долю в этой графе составляли тысячи локомотивов и десятки тысяч товарных вагонов, «позаимствованных» Reichsbahn Немецкой железной дорогой. В целом французские, нидерландские и бельгийские железные дороги дали Германии 4260 локомотивов и 140 тыс. вагонов: на фоне этих цифр меркнут инвестиции самого Рейха в подвижной состав, сделанные в 1930-х гг. Следующим пунктом в списке французских трофеев шло сырьё на сумму в 13 млрд франков, чьё стратегическое значение для Германии намного превосходило номинальные убытки, понесённые его французскими хозяевами. Во Франции, Бельгии и Нидерландах вермахт захватил 81 тыс. тонн меди, чего хватало Рейху на лишние 8 месяцев потребления. Кроме того, немцы нашли в захваченных странах такое количество олова и никеля, которое покрывало их годовые потребности. Но главное то, что немцам достались значительные запасы бензина и нефти. К концу 1940 г. благодаря щедрым поставкам из Румынии, французским трофеям и невысокому уровню военной активности во второй половине года, тревожное сокращение немецких запасов топлива было остановлено. Зимой 1940–1941 гг. главной проблемой стало отсутствие достаточных мощностей для хранения.

III

Ещё до того, как прекратились военные действия, германское Министерство иностранных дел, организация Геринга, занятая выполнением Четырёхлетнего плана, Министерство экономики и Рейхсбанк начали срочную дискуссию о будущем облике европейской экономики[1177]. Поспешность, с которой начались эти дебаты, явно отражала представления, преобладавшие в Германии с 1920-х гг.[1178] Участники дебатов руководствовались идеей о необходимости создать большое единое экономическое пространство, сопоставимое своими размерами, численностью населения и ресурсами с Британской империей и Соединёнными Штатами. В 1930-х гг. этот подход сузился до дискуссии, посвящённой в первую очередь «неформальной экономической империи» Германии в Юго-Восточной Европе. Она обещала стать важным источником сырья и сельскохозяйственной продукции. Однако с точки зрения бизнеса Балканы явно были не слишком привлекательным направлением. Бедные балканские страны обладали слишком ограниченной покупательной способностью. Поэтому неудивительно, что после того, как вермахт расчистил путь, экспертные центры Германии быстро переключили внимание на куда более многообещающие просторы Западной Европы. Разрыв прочных коммерческих и финансовых связей с Францией являлся одной из главных отрицательных сторон унилатерализма, к которому Германия обратилась после 1931 г. Восстановление связей между французской и германской экономиками и их сочетание с экономическим потенциалом Италии, Бенилюкса и Скандинавии сулило гораздо более привлекательную версию экономического Grossraum («большого пространства»), чем какие-либо проекты, представлявшиеся возможными в 1930-х гг.

В более общем плане лихорадочные дискуссии лета 1940 г. свидетельствуют и о том, что в крайнем напряжении находилась экономическая политика Германии с начала 1930-х гг.[1179] После грандиозных побед вермахта казалось возможным, что сложившееся положение позволит Рейху избавиться от множества обременительных ограничений, мешавших немецкому бизнесу с момента банковского и валютного кризиса 1931 г. В Берлине в целом были согласны с тем, что корсет «Нового плана» Шахта не к лицу будущему европейскому гегемону[1180]. Репарации, наложенные на побеждённые державы, должны были покончить с острой нехваткой иностранной валюты в Германии. За счёт других европейских центральных банков Рейхсбанк предполагалось вооружить стратегическим валютным резервом как минимум в 10 млрд рейхсмарок. Ответственность за ненавистные «политические долги» 1920-х гг. возлагалась на Великобританию. Перед Рейхом даже открывалась возможность возобновить переговоры о выплате американских займов, замороженные шестью годами ранее. А продемонстрировав свою способность обойтись без США, Германия могла вести эти переговоры с позиции силы. Возможно, самым примечательным было то, что Рейхсминистерство финансов, испытывавшее беспокойство по поводу того, что система экспортных субсидий обходилась стране все дороже и дороже, даже выдвинуло идею о том, что Германия должна воспользоваться своим резким усилением и ростом престижа для того, чтобы девальвировать рейхсмарку, тем самым исправив давнее несоответствие между немецкой и прочими мировыми валютами[1181]. Неудивительно, что это предложение не прошло. Час победы не годился для того, чтобы уменьшать внешнюю стоимость валюты страны. Отныне задавать стандарты должна была рейхсмарка. Её некоторая переоценка по отношению к европейским сателлитным экономикам лишь приветствовалась, поскольку способствовала удешевлению импорта[1182]. Если обменный курс рейхсмарки и доллара нуждался в корректировке, то приспосабливаться должен был доллар, а не наоборот.

Наиболее амбициозные цели ставило перед собой германское Министерство иностранных дел. Оно хотело воспользоваться уникальной возможностью, созданной военной победой, и поскорее заключить таможенный и валютный союз с как можно большим числом европейских стран. Однако Дания — первая страна, которой было сделано такое предложение, — уклонилась от него, а Рейхсбанк, РМЭ и организация по выполнению Четырёхлетнего плана были против излишне поспешного расширения экономических рубежей Германии. Они предпочитали постепенный подход, первым шагом которого должно было стать включение всей Западной Европы в централизованную клиринговую систему, которая бы позволяла осуществлять