Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

обрушения, который выбрасывает субъекта в мир как во внешнюю стихию. По выражению Бинсвангера, патологический процесс – это Verweltlichung. В таком противоречивом единстве частного мира и заброшенности в искусственное окружающее и есть ядро болезни. Или, говоря другими словами, болезнь – это одновременно отход к худшей из субъективностей и падение в худшую из объективностей.

Но здесь мы, возможно, затрагиваем один из парадоксов психической болезни, которые сдерживают возможности дальнейшего анализа: если субъективность безумца в то же время является склонностью к оставлению окружающего мира, не может ли сам этот мир дать ключ к пониманию загадочности недуга? Не обнаружим ли мы в болезни ядро значений, которое указывает на саму область появления этой болезни – и в первую очередь на тот простой факт, что именно в данном мире она обозначается как болезнь?

II. Безумие и культура

Введение

В проведенном выше анализе мы зафиксировали координаты, в которые психология может поместить сам факт патологии. Подобный анализ показал формы проявления болезни, но не условия ее возникновения. Ошибочно было бы полагать, что органическое развитие, психологическая история или положение человека в мире могут раскрыть нам эти условия. Конечно, болезнь проявляет себя в соответствующих конкретных обстоятельствах, в них раскрываются ее особенности, формы выражения, стиль. Однако корни патологического отклонения находятся вне их.

Бутру утверждал, в свойственных ему выражениях, что психологические законы, даже наиболее общие, зависят от «фазы человечества». Такова данность, давно ставшая общим местом в социологии и психической патологии: болезнь становится реальностью и получает значение болезни исключительно в рамках определенной культуры, которая признает ее таковой. Пациентка Жане, переживавшая видения и принимавшая стигматы, в иную эпоху считалась бы мистиком, провидицей и чудотворицей. Больной неврозом навязчивости, маневрирующий в заразной вселенной неочевидных связей, будто бы воспроизводит в своих искупительных ритуалах практики первобытного колдуна: ритуалы, которыми он окружает объект своей навязчивости, получают для нас смысл болезненных из-за веры в табу, благодаря которой первобытный человек хочет заполучить равнозначную силу и обеспечить благосклонность высших сил.

В любом случае эта относительность болезненного факта не всегда очевидна. Дюркгейм как будто бы описал ее в своей концепции, основанной на теории эволюции и статистике: в обществе считаются патологическими те феномены, которые, отличаясь от усредненного поведения, указывают на пройденные этапы развития или предвосхищают его будущие фазы. «Если мы договоримся называть усредненным такое схематическое существо, которое составим, собрав всех существ в одно, создав некую абстрактную универсалию самых часто встречающихся характеров данного вида… то можно сказать, что любое отклонение от этого эталона здоровья и будет болезненным феноменом»; далее он дополняет подобный статистический подход так: «Явление из разряда социального можно назвать нормальным в рамках определенного общества только в его соотнесенности с определенной фазой развития данного общества» «(Правила социологического метода)». Невзирая на большие различия в антропологических предпосылках, концепция американских психологов не очень далека от перспективы Дюркгейма. Согласно Рут Бенедикт[37], каждая культура выбирает некоторые вероятности, которые формируют антропологическую совокупность качеств человека: например, в культуре народа квакиутл в качестве центральной темы установлено возвеличивание индивидуальности, тогда как в народе зуни эта тема полностью исключена; в народе добу агрессия является поощряемым поведением, а в культуре пуэбло подавляется. Исходя из этого, в каждой культуре формируется образ болезни, облик которой обрисовывается множеством антропологических вероятностей – игнорируемых или караемых. Лоуи, исследователь индейской народности кроу, передает слова одного из ее представителей, обладающего исключительным знанием о культурных особенностях своих соплеменников; так вот, в этой культуре, которая не дает возможностей к проявлению и не поощряет никакого поведения, кроме агрессивного, его интеллектуальные достижения делали его человеком безответственным, неполноправным и, в конце концов, больным. По словам Рут Бенедикт, «подобно тому, как восхваляются те, чьи природные рефлексы наиболее близки к поведению, свойственному данному обществу, оказываются в растерянности те, чьи природные рефлексы отражают поведение, не существующее в этой культуре». Концепции Дюркгейма и американских психологов родственны в том, что болезнь в них рассматривается с точки зрения отрицательной и вероятностной. С отрицательной в том смысле, что болезнь определяется в отношении к среднему, к норме, к «паттерну», и в пространстве между ними размещается всё патологическое: болезнь по природе своей маргинальна и относится к культуре только в той степени, что является не встраиваемым в эту культуру поведением. С вероятностной же – поскольку содержание болезни определяется вариантами ее проявления, которые сами по себе не являются болезненными: для Дюркгейма речь идет о статистической вероятности расстояния от нормы, для Бенедикт – об антропологической вероятности человеческой сущности; в обоих подходах болезнь занимает место среди вероятностей, которые служат границей культурной реальности социальной группы.

В данных подходах упускается всё позитивное и реальное, что есть в болезни, в ее проявлениях в обществе. В самом деле, есть болезни, которые признаются как таковые и которым внутри группы отведен статус и функция; в этих случаях патологическое не является простым отклонением от культурного строя; оно становится одним из элементов и способов проявления этого строя. Оставим в стороне знаменитый случай бердашей из североамериканского племени дакота; эти ■■■■■■■■■■■■ имеют религиозный статус жрецов и колдунов и экономический статус ремесленников и животноводов – соответствующие статусы связаны с особенностями их сексуального поведения. Но ничто не указывает на тот факт, что в этой связи в их группе присутствует какое бы то ни было осознание болезни. В других же случаях мы обнаруживаем такое осознание в отношении вполне определенных социальных институтов. Вот, например, как Каллавей описывает процедуру того, как становятся шаманом у зулусов: «В начале [превращающийся в шамана] обладает могучим обликом, но со временем всё больше слабеет…; он постоянно жалуется на боль… Ему всё время что-то снится, он грязен… Его охватывают судороги, которые проходят, если его обрызгать водой. Если на него не обращают внимания, он разражается слезами и бурно рыдает. Мужчина, становящийся колдуном, поначалу доставляет множество проблем». Итак, было бы неправильно утверждать, что поведение, характерное для шамана, является признанным и одобряемым у зулусов, тогда как в европейской культуре оно считалось бы ипохондрическим или истерическим. Осознание болезни не только не исключает субъекта из социальной роли, но напротив – приводит к ней. Болезнь, которую таковой и признают, получает статус внутри порицающей ее группы. Есть и другие примеры – например, роль, которую до недавнего времени играли в нашем обществе деревенский дурачок или эпилептик.

Дюркгейм и американские психологи считают отклонение самой природой болезни именно потому, что разделяют одну и ту же культурную иллюзию: наше общество не желает узнавать себя в больном, которого изгоняет и запирает; как только оно диагностирует болезнь, оно исключает из