Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

диалоге и совместном действии; его больше не окружают социальные признаки, он теряет свою реальность как socius и становится Незнакомцем посреди безлюдного мира. Именно это радикальное изменение описывает столь частый синдром «символической дереализации другого»: чувство странности языка, выразительной системы, тела другого; сложность в достижении чувства уверенности в существовании другого; утяжеление и отдаление мира межчеловеческих взаимодействий, когда высказанное застывает, смыслы, подобно вещам, теряют отличия, символы приобретают вес загадок: таков ригидный мир психастеников и большинства шизофреников. Пациентка Маргариты Сешей описывает одно из первых своих переживаний ирреальности так: «Я была на занятиях; внезапно комната стала огромной и будто озарилась жутким светом… Ученики и учительницы казались куклами, бродящими без цели и смысла… Я слышала разговоры, но не понимала слов. Голоса казались мне металлическими, лишенными тембров и тепла. Иногда какое-нибудь слово выделялось из общей массы. Оно начинало повторяться в моей голове, будто вырезанное ножом, не имеющее смысла». Девочка испугалась, к ней подошла воспитательница, чтобы ее успокоить: «Она нежно улыбнулась мне… Но вместо того, чтобы меня успокоить, ее улыбка лишь увеличила мою тревогу и растерянность; я увидела ее зубы, такие белые и ровные. Они блестели под ярким светом и скоро, хотя они в действительности не поменялись, заняли всё поле моего зрения, будто во всей комнате не было ничего, кроме этих зубов, сияющих в безжалостном свете»[31].

На противоположном полюсе патологии находится бесконечно текучий мир галлюцинаторного бреда: вновь и вновь возникающее смятение ложного узнавания, где каждый из других не просто другой, но Другой с большой буквы, который то и дело появляется, которого всегда ищут и находят; тысячеликое явление ненавистного мужчины, изменщика и убийцы, плотоядной женщины, плетущей грандиозный убийственный заговор. Каждое лицо, знакомое и незнакомое, становится лишь маской, каждая фраза, ясная или непонятная, скрывает одно и то же значение: остаются маска преследователя и значение преследования.

Маски в психастении, маски в галлюцинаторном бреде: именно с монотонности первых начинается скрадывание разнообразия человеческих лиц; а в бесконечных различиях вторых каждый раз просматривается уникальный, неизменный, исполненный беспощадного значения опыт галлюцинаторного бреда.

4. Наконец, болезнь может поразить человека в той индивидуальной области, где разворачивается его телесный опыт. В таком случае тело перестает быть точкой отсчета, от которой во все стороны расходятся возможности внешнего мира. В то же время изменяется и присутствие тела на горизонте сознания. Иногда это присутствие разрастается и становится тяжестью и недвижностью неодушевленного предмета; оно обращается в такую предметность, в которой сознание не может более признать своего тела; субъект ощущает себя трупом или инертным механизмом, все движения которого исходят из загадочного внешнего источника. Вот слова пациентки Минковски: «Каждый второй день мое тело твердо, как дерево. Сегодня мое тело прочно, как эта стена; вчера у меня всё время было чувство, что мое тело было из черной воды – чернее, чем эта печка… Во мне всё черно, черная пена, как грязное… Мои зубы тверды, как стенки ящика… Как будто бы мое тело твердое, склеенное и скользкое, как этот паркет»[32].

В других случаях полное осознание своего тела, его пространства и той плотности, в которую встроены проприоцептивные ощущения, истончается до такой степени, что остается только сознание внетелесной жизни и бредовая уверенность в бессмертном существовании; мир собственного тела, Eigenwelt, будто опорожняется от своего содержания, и эта жизнь, в которой остается только осознание бессмертия, оканчивается медленной смертью вследствие отказа от приема пищи, ухода за собой, от удовлетворения любых телесных нужд. Бинсвангер наблюдал пациентку, Эллен Вест, у которой было искажение Eigenwelt и одновременно нарушение встроенности в окружающий мир. Она больше не признавала того существования, которое позволяет ориентироваться и двигаться по воображаемым путям, прочерченным в окружающем пространстве; не чувствовала себя «прочно стоящей на земле» •; она металась между желанием лететь, парить в неземном ликовании – и страхом стать пленницей грязной земли, которая подавляет и обездвиживает ее. Надежное пространство движений тела растворяется в промежутке между отрадой искрометной подвижности и засасывающей тревогой; мир становится «тихим, ледяным и мертвым»; больная воспринимает свое тело как некую хрупкую, небесную неуловимость, бестелесную, свободную от материи. На этом фоне проявляется психоз и возникают симптомы (страх располнеть, анорексия, нейтральность аффектов), которые вследствие своего болезненного развития на протяжении более чем тринадцати лет приведут пациентку к самоубийству[33].

* * *

Может возникнуть соблазн свести этот анализ к историческому и задаться вопросом, не является ли то, что мы называем вселенной больного, произвольным срезом его истории или хотя бы итоговым состоянием, к которому приходит индивид в своем развитии. В самом деле, если Рудольф, пациент Роланда Куна, просидел несколько часов рядом с трупом матери, будучи маленьким ребенком, и не понимал значения смерти, то причина его болезни не в этом; его длительному взаимодействию с трупом можно приписать общий смысловой знаменатель с его последующей некрофилией и, в конце концов, попыткой убийства только в той степени, в которой для него сложился мир, где мертвый, труп, холодное и твердое тело, невидящий взгляд получили бы статус и смысл; надо было бы, чтобы этот мир смерти и мрака получил особое место в мире света и жизни и чтобы переход от одного к другому, который однажды произвел в нем такие изумление и тревогу, привлекал его настолько, что он захотел подкрепить его прикосновением к трупам и убийством женщины[34]. Болезненный мир нельзя объяснить исторической причинностью (я имею в виду, психологической историей), однако она обязана своим существованием окружающему миру: именно он устанавливает связи между причиной и следствием, предшествующим и последующим.

Однако стоит задаться вопросом о понятии «болезненного мира» и о том, что отличает его от вселенной, конструируемой нормальным человеком. Да, феноменологический анализ отрицает заведомое разделение нормального и патологического: «Справедливость феноменологических описаний не ограничивается суждениями о нормальном и аномальном»[35]. Но в процессе исследования всё же обнаруживается болезненное – как фундаментальное свойство этой вселенной. Это мир, который благодаря своим воображаемым, онирическим построениям и закрытости от любой возможной интерсубъективности можно считать «частным миром», ἴδιον κόσμον; говоря о безумии, Бинсвангер напоминает нам слова Гераклита о сне: «Те, кто пробужден, делят единый общий мир (ἕνα καὶ κοινὸν κόσμον); тот же, кто спит, оказывается в собственном мире (εἰς ἴδιον ἀποστрεφεσθαὶ)»[36]. Но в то же время это болезненное существование отмечено совершенно особым стилем отказа от окружающего; теряя смыслы вселенной и базовое ощущение времени, субъект отчуждает существование в этом мире, где он лишен свободы; не понимая его смысла, он отдается отдельным событиям; в разрозненном времени без будущего, в бессвязном пространстве мы видим знак