Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

Если допустить, что понять – значит собрать, ухватить целостно и проникнуть вглубь, тогда новый способ говорить о болезни будет в первую очередь ее «пониманием»: именно к этому методу обращается феноменологическая психология.

Но возможно ли понять всё? Не состоит ли главное свойство психической болезни, в противоположность нормальному поведению, в возможности получить объяснение, но сопротивляться всякому пониманию? Не считается ли ревность нормальной, когда мы ее понимаем, даже в ее преувеличенных формах, и не становится ли она патологической, когда мы «перестаем понимать» даже ее простейшие проявления? Заслугой Ясперса[25] стала демонстрация того, что понимание может простираться далеко за границы нормального и что интерсубъективное понимание может достичь сущности патологического мира.

Несомненно, есть такие болезненные проявления, которые остаются и будут оставаться непроницаемыми для феноменологического понимания. Они являются следствиями таких процессов, само движение которых неведомо нормальному сознанию: как, например, появление в сознании образов, вызванных интоксикацией, или как те «психические метеоры», объяснить которые можно только прерыванием нормального течения сознательных процессов феноменами, которые Ясперс называет «психической атаксией»; наконец, это такие впечатления, которые как будто позаимствованы у чувствительной материи, чуждой нашей природе: ощущение влияния, которое проникает в самую глубину мысли, впечатление захваченности силовыми полями одновременно и материальными, и загадочно невидимыми, опыт необычных телесных трансформаций.

По эту сторону отдаленных пределов понимания, которые открывают нам странный и мертвенный мир безумца, болезненная вселенная остается проницаемой. Под таким пониманием подразумевается воссоздание как опыта, получаемого больным в его болезни (то, как он видит себя в качестве больного, ненормального или страдающего индивида), так и болезненной вселенной, входом в которую служит подобное осознание болезни, мира, на который она обращена и который она конституирует. Понимание болезненного сознания и воссоздание его патологической вселенной – таковы две задачи феноменологии психической болезни.

* * *

Осознание больным своей болезни всегда исключительно своеобразно. Нет ничего более ложного, чем миф о безумии как о заболевании, которое не знает о себе; дистанция, которая отделяет сознание врача от сознания больного, не измеряется дистанцией, разделяющей знание и незнание о болезни. Врач не располагается в области здоровья, которой принадлежит всё знание о болезни; а больной не находится в области болезни, которая ничего не знает о себе, в том числе о собственном существовании. Больной признает собственную ненормальность и придает ей как минимум значение такого неустранимого отличия, которое отделяет его от сознания и мира других. Но каким бы ясным пониманием ни располагал больной, он лишен врачебной перспективы в отношении своего недуга; он не занимает такого дистанцированного умозрительного положения, которое позволило бы ему увидеть болезнь как объективный процесс, разворачивающийся в нем без его участия; осознание болезни находится внутри самой болезни; оно привязано к ней и в момент восприятия ее способно это восприятие выразить. Те способы, которыми субъект признает или отрицает свою болезнь, и те, которыми он ее интерпретирует и придает значение ее самым абсурдным проявлениям, составляют одно из существенных измерений болезни. Не бессознательное разрушение в глубине болезненного процесса, не ясное, отрешенное и объективное осознание его, но непрямое признание, рассеянное восприятие болезненных элементов, на фоне которого выделяются патологические линии, – вот способ бытия двойственного признания болезни, варианты которого должна проанализировать феноменологическая мысль[26].

1. Болезнь может восприниматься с объективной точки зрения, что размещает ее на максимальном удалении от больного сознания. В попытке затормозить ее ход и не признавать себя в ней больной придает ей смысл случайного органического процесса. Больной сдерживает болезнь в границах своего тела: исключая или отрицая всякое изменение психологического опыта, он придает значение только органическим компонентам собственного опыта и, в конце концов, воспринимает и выделяет только их. Он вовсе не скрывает болезни, напротив, демонстрирует ее, но только в ее физиологических проявлениях; в той объективности, которую больной придает своим симптомам, врач безошибочно разглядит проявление субъективных трудностей. Именно это преобладание органических процессов в поле сознания больного и в том, как он воспринимает болезнь, составляет гамму истерических проявлений (психогенные параличи и анестезии), психосоматических симптомов, а также ипохондрических нарушений, которые столь часто встречаются при психастении и некоторых формах шизофрении. Будучи составляющими болезни, эти органические или псевдоорганические формы вместе с тем являются для субъекта способами восприятия собственного недуга.

2. В большинстве случаев невроза навязчивости, во многих случаях паранойи и некоторых случаях шизофрении больной признает, что болезненный процесс затрагивает и его личность. Но делает он это парадоксальным образом: он находит зачатки болезни в своей истории, в конфликтах с окружающими, в противоречиях своей актуальной ситуации; он описывает происхождение болезни, но одновременно с тем видит в моменте ее дебюта взрывоподобное возникновение новой сущности, которая коренным образом меняет значение его жизни, вплоть до того что угрожает ей. Пример тому – ревнивцы, которые обосновывают свою мнительность, свои интерпретации, свои бредовые построения тщательным описанием возникновения подозрений и которые будто распространяют эти симптомы на всю предыдущую жизнь; однако они признают, что начиная с определенного инцидента или резкого скачка чувств их существование полностью изменилось, их жизнь отравлена и они больше не могут так жить. Они видят в своей болезненной ревности наиболее глубокую истину собственного существования и одновременно – самое радикальное его несчастье. Они нормализуют эту ревность, соотнося ее со всей предшествующей жизнью; но также и отделяются от нее, описывая ее как мощное потрясение. Они признают свою болезнь как роковой жребий, которому суждено сыграть разрушительную роль в их жизни.

3. Но подобное парадоксальное единство удается поддерживать не всегда: болезненные элементы отделяются от своего нормального контекста и, замыкаясь сами на себе, составляют автономный мир. Такой мир для больного наделен множеством признаков объективности: он развивается и населяется внешними силами, мистический характер которых позволяет им ускользать от любого исследования; он противопоставляет себя очевидности и устойчив перед усилиями. Наводняющие его галлюцинации придают ему чувственное многообразие реальности; бред, объединяющий его элементы, обеспечивает ему квазирациональную связность. Но осознание болезни не истирается полностью этой квазиобъективностью; оно сохраняется, хотя бы в побочном виде; мир галлюцинаторных явлений и кристаллизованного бреда лишь накладывается на реальный мир. Больной никогда не перепутает голос своего врача с галлюцинаторными голосами своих преследователей, даже если врач для него тоже преследующая фигура. Самый связный бред кажется больному в крайнем случае столь же реальным, что и реальность; и в этой игре двух реальностей, в этой театральной двойственности осознание болезни проявляет себя как осознание другой реальности.

Больной готов признать это противопоставление реальному миру или, скорее, неустранимое взаимоналожение двух реальных миров: галлюцинирующий спрашивает у собеседника, не слышит ли