Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

– При неврозе навязчивости, напротив, больной защищается в основном с помощью «изоляции»; он отделяет конфликтное чувство от контекста; наделяет его символами и проявлениями, не имеющими очевидной связи с его реальным содержанием; конфликтующие силы вызывают к жизни резкие, ригидные и абсурдные импульсивные акты, проявляющиеся на фоне нормального поведения: к примеру, случай больной Фрейда[20], которая, сама не зная почему, не в силах объяснить свои действия, например, предосторожностью или жадностью, не могла не обращать внимание на номера всех купюр, которые попадали ей в руки. Однако это поведение, абсурдное само по себе, получает смысл при помещении его в контекст аффективной жизни пациентки: оно отражает ее желание увериться в любви мужчины, дав ему в залог денежную купюру; однако все купюры похожи друг на друга… если бы она могла дать ему такую, которую можно было бы затем узнать по номеру… Таким образом, она защищалась от любви, которая вызывала в ней чувство вины, отделяя одно из своих действий от его чувственного обоснования.

– Бредящий, одновременно преследуемый и преследующий, обличающий в мыслях других свои собственные желания и злобные чувства, любящий то, что желает разрушить, идентифицирующийся с тем, что ненавидит, паранойяльный больной в основном пользуется механизмами проекции, интроекции и обращения против себя. Фрейд первым[21] показал общность этих процессов в случае паранойяльной ревности. Когда параноик упрекает своего партнера в измене и выстраивает вокруг идеи неверности целый комплекс интерпретаций, в действительности он обвиняет другого в том, в чем винит самого себя; если он обвиняет свою возлюбленную в измене с другим, значит, именно это желание он испытывает сам; и защищается от этого ■■■■■■■■■■■■■■■■ желания, обращая его в гетеросексуальную связь и проецируя его на другого в форме упрека в неверности. Но затем посредством симметричной проекции, смысл которой также состоит в оправдании и катарсисе, ■■ ■■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■■■■■■ ■■■■■■■ ■■■■, ■■■■ ■■■■■■ ■■■, и в результате обращения аффекта преисполнится мифической ненависти, оправданной, с его точки зрения, настойчивостью его соперника. Это не я тебе изменяю, а ты меня обманываешь; ■■■ ■■ ■ ■■■ ■■■■■, ■ ■■ ■■■■ ■■■■■■ ■ ■■■■■■■■■■; к нему я испытываю не любовь, а только ненависть: таковы механизмы, с помощью которых параноик сооружает бред ревности, защищаясь от собственной ■■■■■■■■■■■■■■■■■.

Патологическое повторение прошлого теперь получает смысл; дело не в вызывающем его притяжении «влечения к смерти»; регресс – это лишь один из механизмов защиты, а точнее – это использование уже устоявшихся мер защиты. Повторяющаяся форма патологического вторична по отношению к его оградительному значению.

* * *

Остается центральная проблема: против чего защищается больной, когда, будучи ребенком, устанавливает все эти механизмы защиты, которыми однажды воспользуется во взрослой жизни в форме невротических повторений? Что это за постоянная опасность, которая, появляясь на заре его психологической жизни, будет распространяться на всю его вселенную, что за тысячеликая угроза, сулящая одно и то же страдание?

В этом вопросе анализ симптома также может послужить нам путеводной нитью. Десятилетняя девочка совершает кражу[22]: она хватает шоколадку на глазах у продавщицы, которая упрекает ее и угрожает рассказать матери. Эта кража своей импульсивной и дезадаптивной формой выдает свою невротическую природу. История субъекта ясно дает понять, что такой симптом находится на стыке двух стремлений: желания вновь завладеть материнской любовью, в которой ей отказано и символом которой в данном случае, как и во многих других, становится съедобный объект; и одновременно множества проявлений чувства вины, которые вызваны агрессивными попытками заполучить эту любовь. Симптом появляется как компромисс между двумя подобными стремлениями; ребенок даст ход своей потребности в любви через акт кражи, но и свободно выразит тенденцию к виновности, совершая кражу так, чтобы быть пойманным. Неудачная кража оказывается адресованным действием; ее нелепость – это уловка, компромисс между двумя противоположными тенденциями, способ управлять конфликтом между ними. Так, патологический механизм оказывается мерой защиты от конфликта, от порождаемого им противоречия.

Однако не всякий конфликт будет порождать болезненную реакцию, а вызываемое им напряжение необязательно будет носить патологический характер; это напряжение, возможно, является основой всей психологической жизни. Конфликт, на который указывает невротический компромисс, есть не просто внешнее противоречие в рамках некой объективной ситуации; это внутреннее противоречие, элементы которого спутаны настолько, что компромисс, не разрешая противоречия, приводит в конце концов к его усугублению. Когда ребенок совершает кражу, чтобы вернуть утраченную любовь, и успокаивает свою совесть, обеспечивая собственную поимку, вполне очевидно, что в результате этих действий, помимо желаемого наказания, он увидит еще большее отдаление желаемой любви, а также увеличение собственных захватнических стремлений, которые символизирует акт кражи; удовлетворенный здесь и сейчас, впоследствии он ощутит разрастание чувства вины. Так опыт фрустрации и реакция вины оказываются связаны – не как две различные тенденции, выраженные одним актом, но как противоречивое единство, определяющее двойственную направленность одного и того же действия. Патологическое противоречие не относится к нормальным конфликтам: да, они раздирают аффективную жизнь субъекта снаружи; побуждают его к противоречивым действиям, заставляют колебаться; провоцируют акты, а за ними – сожаления; и могут превратить противоречие в полную непоследовательность. Однако нормальная непоследовательность, строго говоря, отличается от патологической бессмыслицы. Последняя питается внутренним противоречием; логика ревнивца, убеждающего свою жену в ее измене, идеальна; больной неврозом навязчивости идеально последователен в своих предосторожностях. Но эта последовательность абсурдна, поскольку, разрастаясь, она углубляет противоречие, которое пытается преодолеть; когда пациентка Фрейда в приступе навязчивости удаляет из своей комнаты все маятники и часы, тиканье которых может нарушить ее сон, она одновременно защищается от своих сексуальных желаний и получает воображаемое удовлетворение: она избавляется от всех символов не только сексуальности, но и физиологической регулярности, которая могла бы быть нарушена желаемым ею материнством. Удовлетворяя свои желания воображаемым способом, в действительности она приумножает чувство вины[23]. Нормальный индивид испытывает опыт противоречия, больной же – испытывает противоречивый опыт; опыт первого начинается с противоречия, опыт второго – заканчивается им. Другими словами: нормальный конфликт, или двусмысленность ситуации; или же патологический конфликт, двусмысленность переживания[24].

Подобно тому как страх – это реакция на внешнюю опасность, тревога – это аффективное выражение внутреннего противоречия. Она есть полное смятение аффективной жизни; она становится главным знаком амбивалентности, высшей своей формы, ибо являет собой головокружительный опыт сосуществования противоположностей, одновременность желаний жизни и смерти, любви и ненависти, вершину ощущения психологического противоречия: тревога ребенка, обнаруживающего, что в укусе эротизм поглощения сопряжен с разрушительной агрессивностью; тревога меланхолика, который, силясь вырвать у смерти любимый объект, идентифицируется с ним, становится им, и в результате обнаруживает себя самого в смерти другого, и не может удержать фигуру другого