Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

тот преследующих его голосов; он требует обратить внимание на неоспоримый чувственный факт; но если отрицать или игнорировать приводимые им факты, он достаточно хорошо к этому приспосабливается и заявляет, что в данных обстоятельствах он единственный, кто способен нечто услышать. Эта исключительность его опыта не колеблет сопровождающую его уверенность; но он признает, допускает и даже утверждает странный и болезненно уникальный характер своей вселенной; допуская существование двух миров, приспосабливаясь к обоим, он проявляет, на фоне прочих симптомов, своеобразное осознание собственного недуга.

4. И наконец, в наиболее тяжелых формах шизофрении и слабоумия больной оказывается поглощен вселенной заболевания. Тем не менее он отдает себе отчет в покинутой им реальности как в чем-то отдаленном и приглушенном. В этом сумеречном пейзаже, в котором самые реальные переживания – события, слова, обстановка – приобретают призрачный характер, больной, кажется, сохраняет некое ощущение своей болезни как будто сквозь толщу воды. Поглощенный болезненной вселенной, он это осознает; и, насколько можно предполагать из историй выздоровевших больных, в сознании субъекта всё время остается впечатление, что он воспринимает реальность в искаженной, карикатурной, измененной форме, в строгом смысле слова как во сне. Маргарита Сешей, которая лечила и вылечила юную больную шизофренией, рассказывала об ощущениях, которые переживала ее пациентка в ходе патологического эпизода: «Можно было бы сказать, – передает она, – что мое восприятие мира заставляло меня очень остро ощущать странность всего вокруг. В окружающей тишине и безграничности, каждый объект был будто вырезан ножом и погружен в пустоту, в бесконечность, отделен от других объектов. В силу своего одиночества и отсутствия связи с окружением он и начинал существовать… Я чувствовала себя выкинутой из мира, из жизни, как будто смотрела бессвязный фильм, который без конца проигрывался передо мной и в котором я не могла поучаствовать». Дальше она добавляет: «Люди появлялись как во сне; у меня больше не получалось отличить их по характерным особенностям»[27]. Осознание болезни в данном случае становится источником чудовищного морального страдания перед лицом мира, который остается узнаваемым благодаря своей связи с реальностью, ставшей недоступной.

Психическое заболевание, вне зависимости от его формы и сопряженной с ним степени помрачнения сознания, всегда предполагает осознание болезни; болезненная вселенная никогда не становится тем абсолютом, в котором стирались бы все связи с нормальным; напротив, больное сознание всегда разворачивается в рамках двойного отношения: нормального и патологического, знакомого и чуждого, частного и общего, наконец бодрствования и сна.

* * *

Однако болезненное сознание не сводится к осознанию болезни; оно также обращено к патологическому миру, структуры которого нам теперь предстоит изучить, дополнив таким образом ноэтический анализ ноэматическим.

1. Э. Минковски изучил нарушения временны́х категорий в болезненных состояниях. В частности, он проанализировал случай паранойяльного бреда, в котором пациент чувствовал себя в опасности перед лицом катастроф, не предотвращаемых никакими предосторожностями: их неизбежность возобновлялась ежеминутно, и тот факт, что ожидаемое несчастье так и не наставало, не мог доказать ему, что оно не настанет в последующие секунды. Катастрофа, которая ему угрожала, заключалась в том, что он погибнет, раздавленный всем, что в мире относится к отбросам, трупам, мусору, отходам. Между содержанием бреда и тревожной линией неизбежности катастрофы легко увидеть значимую связь: преследование со стороны «останков и остатков» демонстрирует у этого субъекта невозможность помыслить, что объект может исчезнуть, а единожды пропав, не может появиться вновь. Для него весь массив прошлого не может быть ликвидирован; и, соответственно, прошлое и настоящее не могут предвосхитить будущее; никакая приобретенная безопасность не может гарантировать защиту от угрозы, содержащейся в будущем; в нем всё абсурдным образом становится возможным. Эти две темы в своем бредовом переплетении раскрывают фундаментальное нарушение восприятия времени; время не уходит и не приходит, прошлое нагромождается, а единственное возможное будущее в качестве обещания содержит только уничтожение настоящего постоянно увеличивающимся массивом прошлого[28].

Каждое нарушение предполагает определенное изменение восприятия времени. Например, Бинсвангер в «Ска́чке идей» описал нарушение восприятия времени в маниакальных состояниях: время оказывается раздробленным на мгновения; вне связи с прошлым и будущим оно закручивается вокруг самого себя, продвигаясь скачка́ми или повторениями. Именно на фоне такого нарушения восприятия времени и следует понимать «скачку идей» с характерной для нее сменой повторяющихся тем, скачущих и алогичных ассоциаций. Время шизофреника также раздроблено, но на этот раз под влиянием неизбежного Внезапного и Жуткого, которых больной может избежать лишь идеей о пустой бесконечности; так, время шизофреника делится на раздробленные мгновения тревоги и вечность бреда, не имеющую ни формы, ни содержания[29].

2. Пространство как структура проживаемого мира может быть подвергнуто тому же анализу.

Иногда расстояния схлопываются, как в случаях бредовых пациентов, которые узнают в присутствующих своих отсутствующих знакомых, или при галлюцинациях, когда больные слышат знакомые голоса – не в объективном пространстве, где находятся источники звука, но в воображаемом, некоем квазипространстве, в котором оси координат становятся текучими и подвижными: они слышат рядом с собой или повсюду вокруг себя, внутри себя, голоса своих преследователей, которых в то же время помещают по ту сторону стен, города и границ. Вместо прозрачного пространства, в котором у каждого объекта есть своя географическая позиция и которое обладает внятной перспективой, возникает непрозрачное пространство, где объекты перемешиваются, приближаются и отдаляются в мгновенном движении, перемещаются, оставаясь неподвижными, и в конце концов сливаются на горизонте, не отмеченном перспективой; по выражению Минковски, «ясное пространство» заволакивается «темным пространством», пространством страха и ночи, или, скорее, в болезненной вселенной эти пространства сливаются, а не разделяются, как это происходит в нормальном мире[30].

В других случаях пространство становится дробным и ригидным. Объекты теряют свойство погруженности в пространство, которое дает возможность ими воспользоваться; они предстают в самобытной полноте, вырывающей их из контекста, и утверждаются в своей отдельности, лишаясь реальной или воображаемой связи с другими объектами; инструментальные отношения исчезают. Роланд Кун изучал в этой области случаи бреда «границ» у некоторых шизофреников: важность, которую они придают границам, пределам, стенам, всему, что закрывает, замыкает, защищает, – это функция отсутствия внутреннего единства в положении вещей; именно в той степени, что вещи больше «не держатся» вместе, необходимо защищать их снаружи, поддерживая их единство, переставшее быть их естественным свойством. Объекты теряют связь, а пространство – связность; как в случае пациента, который постоянно рисует план фантастического города, где бесконечные укрепления выстраиваются вокруг нагромождения построек, не имеющих никакой функции. Пространство лишается свойства «используемости» (ustensilité); мир «подручностей» (Zuhandenen), как выражался Хайдеггер, для больного становится миром «наличностей» (Vorhandenen).

3. При болезни в экзистенциальных структурах нарушается не только пространственно-временна́я среда, Umwelt, но и Mitwelt, социальная и культурная вселенная. Другой перестает быть для больного партнером в