Психическая болезнь и психология - Мишель Фуко

себя больного. Исследования наших психологов и социологов, делающие из больного девианта и ищущие исток болезни в отклонении от нормы, являются в первую очередь проекцией культурного строя. В действительности в психических болезнях членов общества мы находим положительное выражение этого общества; и это происходит вне зависимости от статуса, которым общество наделяет болезненные формы: помещает ли оно их в центр своей религиозной жизни, как это часто бывает в первобытных группах, или старается их изгнать, выталкивая за пределы общественных взаимодействий, как делается в нашей культуре.

Итак, возникают два вопроса: каким образом наша культура пришла к тому, что болезни придается значение отклонения, а больному – статус исключенного? И как, несмотря на это, наше общество находит отражение в подобных болезненных формах, в которых отказывается узнать само себя?

II. V. Историческое конструирование психической болезни

В западной культуре безумие получило статус психического заболевания совсем недавно.

Говорилось, и немало, о том, что до появления позитивистской медицины безумец получал статус «одержимого». И во всех историях психиатрии до наших дней безумец Средневековья и Возрождения показывается как недиагностированный больной, опутанный прочной сетью религиозных и магических значений. То есть потребовалось достичь объективности ясного медицинского и, в конце концов, научного взгляда, чтобы обнаружить естественный распад там, где ранее видели лишь сверхъестественные отклонения. Такая интерпретация опирается на фактическую ошибку: что безумцев считали одержимыми; на неточный предрассудок: что люди, считавшиеся одержимыми, были психически больными; наконец, на логическую ошибку в рассуждении: утверждается, что если одержимые на самом деле были безумцами, то с безумцами обращались как с одержимыми. На самом деле сложная проблема одержимости связана не с историей безумия, а с историей религиозных идей. До XIX века медицина дважды принималась за проблемы одержимости: в первый раз с подачи Иоганна Вейера[38] • в Дункане (с 1560 по 1640 годы) по запросу парламента, светских властей и даже отдельных иерархов католической церкви против некоторых монашеских орденов, которые применяли методы инквизиции; врачи должны были продемонстрировать, что все сделки с дьяволом и соответствующие ритуалы можно было объяснить разгулом воображения; во второй раз, между 1680 и 1740 годами, по призыву уже всей католической церкви и светских властей против взрыва протестантского и янсенистского мистицизма, порожденного преследованиями периода конца правления Людовика XIV; здесь церковные власти обратились к врачам за доказательством того, что все феномены экстаза, вдохновения, пророчества, нисхождения Святого Духа (у еретиков, разумеется) были результатом сильнейших нарушений движения гуморов в теле или потрясений сознания. Таким образом, поглощение всех этих религиозных и парарелигиозных феноменов медициной – лишь побочный эпизод в долгом процессе выработки определения психической болезни; более того, оно не стало результатом прицельного усилия по развитию медицины; обращение к медицине (да и то не в первую очередь) за подтверждением и оценкой происходило в рамках развития религиозного опыта и попыток провести здесь какие-то разграничения. Всему этому суждено было закончиться тем, что врачи стали высказывать подобные оценочные суждения по отношению ко всем религиозным феноменам (пострадала при этом та самая католическая церковь, которая инициировала сам процесс) и отворачиваться от христианского опыта как такового. Целью здесь было показать одновременно (хотя и через обращение к парадоксу), что религия относится к сфере действия фантастических сил невроза, а также что те, кого религия осудила, являются жертвами и религии, и собственного невроза. Но это изменение относится к XIX веку, то есть ко времени, когда уже было выработано определение психической болезни в позитивистском ключе.

В самом деле, до XIX века опыт безумия в западном мире был крайне разнообразным; его заключение в наше время в рамки концепции «болезни» не должно сбивать нас с толку относительно изначального множества форм его бытования. Несомненно, начиная с греческой медицины, некоторая часть той области, к которой относилось безумие, уже была занята понятиями патологии и соответствующими им практиками. В западном мире всегда существовали врачебные подходы к безумию, а средневековые больницы, например парижская Отель-Дьё, практически всегда отводили сколько-то коек безумцам (часто это были окруженные решетками койки, своего рода огромные клетки для сдерживания буйных). Но речь шла об очень ограниченной сфере, связанной с такими формами безумия, которые считались излечимыми («буйство», проявления насилия или припадки «меланхолии»). В остальном же безумие истолковывалось самым широким образом, причем без медицинского обоснования.

Это толкование никогда не мерялось единой меркой; оно менялось от эпохи к эпохе, как минимум в своих внешних проявлениях; иногда оно оставалось подспудным, неявным, а иногда, наоборот, вырывалось на поверхность, проявлялось повсеместно и без усилия встраивалось в любой культурный пейзаж. Конец XV века – несомненно, одна из эпох, в которые безумие вновь получает право на свое выражение в языке. Последние проявления эпохи готики постепенно и необратимо изгонялись страхом смерти и безумия. На место Пляски смерти, изображенной на кладбище Невинноубиенных, или Триумфа смерти, воспетого на стенах кладбища Кампо Санто в Пизе, приходят бессчетные пляски и праздники Дураков[39] •,что Европа с такой охотой отмечала на протяжении всего Возрождения. Возникают популярные увеселения, связанные с представлениями разных «братств глупцов», – например, «Синий корабль» во Фландрии; рождается целая иконография, от «Корабля дураков» Босха до Брейгеля и его «Безумной Греты»; появляются также ученые тексты, трактаты по философии и моральной критике – например, «Корабль дураков» Бранта или «Похвала глупости» Эразма. Возникает, наконец, целый пласт литературы о безумии: сцены лишения рассудка в театре елизаветинской эпохи в Англии и в театре Франции до прихода эпохи классицизма становятся частью построения драматургии наряду с описаниями сновидений и чуть позже сценами признаний: они ведут драму от иллюзии к истине, от ложного решения к истинной развязке. Эти сцены становятся одной из главнейших пружин действия в барочном театре, как и в современных им романах: эпические подвиги рыцарских романов легко превращаются в причуды героев, не властных более над своими призраками. В конце эпохи Возрождения произведения Шекспира и Сервантеса свидетельствуют о том, что безумие пользуется значительным престижем; грядущее царствие безумия столетием ранее провозглашали Брант и Босх.

Всё это не означает, что в эпоху Возрождения безумцев не лечили. Напротив, именно в XV веке были открыты первые большие дома для сумасшедших – сначала в Испании (в Сарагосе), затем в Италии. Там безумцев подвергали лечению, по большей части, несомненно, вдохновленному арабской медициной. Но подобные практики пока оставались локальными. В основном безумие проживается в своем исходном виде и в не стесненных ограничениями формах; оно циркулирует, становится частью обстановки и языка, частью повседневного опыта; его скорее восхваляют, чем обуздывают. Во Франции в начале XVII века появляются знаменитые безумцы, которые становятся развлечением для публики, в том числе публики культурной; некоторые из них, например Блюэ д’Арбер, пишут книги, которые публикуются