Шальная Крада - Евгения Райнеш

Третий.

Чего ты творишь, бестолочь?

Вновь промелькнула голубая стрекоза, которую Крада мгновение назад упустила из вида. Не сводя с иголочки глаз, она сделала еще несколько мелких шагов, с каждым из которых сердце ухало и проваливалось вниз. Оно стучало так сильно, что сквозь этот грохот, а еще — клокотание крови в висках, Крада не уловила момента, когда стрекоза исчезла. А в нее проникла извне неземная мелодия. Сначала даже не услышала, а как-то… почувствовала, что ли?

Эта мусика, нарастая, полнилась безнадежной тоской, как если бы свирель скучала о том, кого нет рядом, и кого опечаленный мусикей никогда не сможет ни увидеть, ни забыть. То ли от пепла, который носился ветром над прожженной гарью, то ли от невыносимой печали, вдруг стремительно разорвавшей ей грудь, но только в глазах назревала резь, и Крада уже чувствовала, как они наполняются слезами.

Мгновение понадобилось ей, чтобы понять — невидимый мусикей играет не просто разлуку. Он играет саму смерть.

Здесь не было ни травы, ни деревьев. Ноги скользили на оплавленных камнях, хрустели по спекшемуся песку. Кругом гарь, копоть, клубы темного дыма так все затянули, что не понятно — день или ночь. И в сером клубящемся нечто ныл мотив, который ни один мусикей в мире живых не смог бы сочинить. Он тянул к Горынову мосту, словно ниточка, заправленная в голубое тело стрекозы.

Около моста над самым обрывом кипящей Нетечи чернело огромное старое дерево. Листья на нем уже явно давным-давно опали, а толстые, закрученные вокруг себя ветви тянулись к бурлящей пропасти, словно корявые руки великана.

И на одной из этих веток примостилась фигура в абсолютно белом одеянии. Кто-то, не тронутый гарью, чистый и свежий, как весенний цветок после дождя, играл на блестящей тонкой свирели. Словно его не касалось то, что происходило вокруг — темный смрад, закрывший небо; Нетеча, исходящая тяжелым горячим паром; Горынь-мост, к которому добровольно мало кто отважится подойти. Кто в здравом уме станет раньше времени по своему желанию кликать Мару на погибель? Разве что шальной, вроде Крады. Но таких дурищ за много-много верст вокруг не сыщешь.

Мусикей остановил плач, отнял свирель от губ. Вместе с прервавшейся мелодией исчезло и наваждение. Сейчас Крада явно понимала, что никогда бы сама по себе явилась на берег Нетечи. Она с опаской огляделась вокруг. Стража не было. Немного осмелев, подошла ближе к дереву, задрала голову.

— Эй, ты! Здесь нельзя находиться!

Это был молодой парень. Кровь с молоком: льняные локоны, чистое лицо, нежный румянец на щеках. Глаза синие-синие, взгляд насмешливый, независимый. Нос чуть вздернутый, но тонкий, аккуратненький. У знакомых парней все больше точит посередине лица круглой картошкой, а у этого иди ж ты… Красивый молодец, Крада и отсюда видела, какой статный: в кости длинный, но не разлапистый.

Белая рубашка спускается до колен, светлые штаны заправлены в высокие сапоги из нежного зеленого сафьяна. Не местный, точно. Таких породистых в окружающих Капь поселениях не бывает, явно из Городища. Купеческий или бери выше. Непростой парень. И нежный весь, белый, пальцы тонкие, а в то же время одного взгляда на разворот плеч хватает, чтобы понять: ему знаком и меч, и не уступит в рукопашной. Крада такие вещи видела издалека. Одежда барская, голос избалованный, а взгляд ехидный, задиристый.

Ну, чистый Лель! Хотя чего бы солнечному богу любви делать в самом неподходящем для него месте?

— Почему нельзя? — удивился незнакомец, который так походил на Леля, но никак не мог им быть.

— Не видишь что ли? — Крада покачала головой.

Повела рукой, указывая на очевидное.

— Тут ворота в царство Мары и Велеса. Тикай отсюда со своей дудкой, пока не встретил их сына, Смрага-змея.

— И что он мне сделает? — глаза синие-синие, и такие насмешливые, что девочку почему-то бросило в жар.

Это удушающее пекло давно уже сжимало, давило и выкручивало, но капли пота поползли по лбу только сейчас.

— Да если он сделает, то ты и не увидишь — что, — Крада зло закусила губу. — Но точно — почувствуешь. И это будет последнее твое ощущение.

Он захохотал. Да так звонко, рассыпая бисер смеха на всю округу. Словно нарочно звал беду.

— Сама-то видела?

Хотелось соврать для пущего страху, но покачала головой.

— Как и все. Издалека. Но мне хватает. Так что — тикай, пока не поздно.

— А ты как же?

— И я прямо сейчас побегу. Не пропадать же мне здесь вместе с тобой, оглашенным.

— А чего же стоишь? — он прищурился.

Словно знал, что ноги не шли. Вросли в обожженную землю, встали колом.

— Тебя, дурня, жалею, — огрызнулась Крада.

Он опять засмеялся. Уже как-то даже обидно.

— Звать-то как заботливую мою?

— Крада. Только никакую не твою.

— Крада… — он произнес медленно, словно пробовал имя на вкус. — А чья же ты тогда, Крада?

— Капи принадлежу, — ответила торжествующе. — Веста Крада.

На-ка, выкуси!

— Ах, какая жалость, — он произнес это таким тоном, что Крада тут же поняла: нисколечко ему не жалко.

И с чего этому мусикею о ее судьбе беспокоиться?

Возникло ощущение, что ему-таки башку напекло. Давно он над Нетечей свою мусику играет, интересно?

— Ты вообще чего здесь сидишь? И кличут тебя как?

— Лынь, — ответил молодец.

И улыбнулся. Хорошо так, светло.

— И чего ты здесь делаешь, Лынь? — сердито повторила она.

— Обычно скучаю. А сегодня тебя жду, Крада.

Опять издевается.

— А с чего тебе меня ждать?

— Знал, что придешь когда-нибудь… И кто ж это тебя так?

Явно имел в виду наливающиеся бордовым и синим удары на руках. Да так смачно, что даже копоть скрыть не могла.

— Упала, — буркнула она.

— И откуда же? — в голосе будто прорезалось сочувствие.

— С какой стати я тебе доклад держать должна? — Крада и в самом деле разозлилась.

— Ну, как хочешь…

Лынь отвернулся, словно потерял к ней всякий интерес, опять приложил свирель к губам. Крада теперь уже точно решила убраться отсюда подобру-поздорову. И чем быстрее, тем лучше. Уж больно этот Лынь ей морок напоминал.

— Эй, — раздалось за спиной. — Держи!

Она обернулась. С дерева стремительно летело что-то маленькое, блестящее в угарной взвеси. Рука сама непроизвольно выбросилась вперед, ладонь приятной прохладой оттянул небольшой кругловатый пузырек.

—