Шальная Крада - Евгения Райнеш

себя странно — где-то закручивались, где-то соприкасались углами. От колотых или резаных ран таких затейливых шрамов не остается, от звериных когтей и зубов — тоже. Кожа чужака выглядела, скорее, полотном с неоконченной вышивкой.

Как если бы его за неизвестной ужасной надобностью долго и замысловато резали, выделывая ножом странные фигуры. Но — зачем? Ради людоедских игрищ?

Крада, чтобы утихомирить разбушевавшуюся фантазию, себе тоже сварила травки. От таких ужасов даже с забыв-баюном сразу не заснешь. А еще ждала стригонов, но упыреныши так и не появились. Досаду тоже будто тем ветром на поляне у бука куда-то очень далеко сдуло.

Зато ночью приходил отец, так что выспаться все равно не удалось. Возился в сарае, брякая, шурша и перефыркиваясь с домником. После смерти всегда невозмутимый батюшка стал ворчливым и обидчивым. Очень ранимым. И Лизун, который раньше относился к хозяину со священным трепетом, чувствовал это. И если всякие мелкие умертвия теперь слушались батюшку с небывалым ранее пиететом, то домник, наоборот, начал спорить и дерзить. Сейчас они явно поругались из-за запасного окна, которое дух тщательно оберегал в сарае.

Слюда — вещь редкая и, можно сказать, бесценная. Такие окна делают только в одном месте на все Чертолье — где-то под Городищем. Очереди — огромные, да еще пока привезешь…

В общем, при жизни батюшка, как только прослышал об этом чуде чудном, заказал сразу несколько в обмен за редкие снадобья. Ждали лета два и потом тряслись над хрупкой слюдой, дышать боялись. А эти стригоны, не ведающие ценностей, враз вот так взяли и расколошматили драгоценную вещь.

Отец, в конце концов, отбил у домника запасное окно. Крада слышала, как, подволакивая ноги, он подошел к дому. Сразу зазвякало, встревоженный парень на кровати, заметался, застонал, что-то прошептал. Краде показалось: «мама».

Она встала с сундука, на котором теперь себе стелила, открыла внутренние ставни. Отец вытаскивал треснувшие осколки из рамы, осторожно складывал на траву. Наверняка потом склеит между собой.

— Помочь? — Крада высунулась в почти уже голое окно.

Ему сложно управляться одной рукой.

Однако батюшка помотал головой, и Крада заметила темный шерстяной сгусток у его ног. Домник тащил в стопку последний слюдяной кусок. Улыбнулась: между ними воцарился мир во имя общего дела. Ну и хорошо. Значит, справятся без нее.

Крада подошла к кровати. Парень спал тревожно, мелко дрожал, будто от холода, вскинулся, когда она коснулась лба, вытирая крупные капли пота.

— Все хорошо, — прошептала ему Крада.

И он вдруг открыл глаза, уставился мутным взглядом куда-то в потолок, тихо, но явно процедил:

— Мама… Не надо…

И опять впал в забытье. А, может, и не выходил из него.

Утром Краде пришлось перестилать мокрую постель под чужаком. Одно обрадовало — крови в моче не было, значит, как она и думала, внутренности не повреждены.

* * *

Где-то далеко и высоко в очередной раз прогрохотал Смраг-змей. Что-то в последнее время он зачастил с полетами.

Крада свернула к любимой березе, опустилась в густую траву, в которой с тропинки ничего не видать, руки под голову положила, уставилась в небо. И черницу жалеть не стала: наверное, не пригодится ей больше одежда весты.

— Уйди, — отмахнулась от чьих-то нежных крылышек, задевших щеку, — мешаешь думать. Мне настроиться на тяжелый разговор требуется.

И тут же увидела ту самую голубую стрекозу. Небесную иголочку, сшивающую миры. Она нарезала призывные круги вокруг Крады, а как поняла, что девушка ее заметила, взмыла ввысь. И не просто так взмыла, а села на плечо белоснежного мусикая. Красиво: отблеск неба на чистом одеянии. Лынь расплылся в белозубой, несколько издевательской улыбке, тронул ладонью голубую иголочку, она словно в его движении растворилась. Пропала, будто не была. А в руках у него появилась свирель. Мусикай, все так же улыбаясь и не слова ни говоря, поднес ее к губам…

— Стой! — закричала Крада, ее подбросило. — Не играй!

— Почему? — он уже не улыбался, а смотрел на девушку озадаченно. — Я хотел тебе приятное сделать. Давно же не виделись…

— Хватит с меня… приятного. Я от него думать не могу. Лучше ответь: ты чего опять на дерево забрался?

— Люблю, — коротко ответил Лынь.

— Что — любишь⁈

— Так высоту же…

— А почему на моей березе?

Он покачал головой:

— А с чего она — твоя?

Крада уже набрала воздуху, чтобы как следует поругаться (что-то ей подсказывало, это будет для нее приятнее, чем игра на свирели), но вдруг вспомнила: Лынь ей сейчас очень нужен.

— Ладно, ладно, — ответила миролюбиво. — И в самом деле, с чего это? Ты скажи, когда в последний раз на берег Нетечи ходил?

Краде казалось, что она очень хитро завела разговор издалека, но парень ее тут же раскусил:

— Мертвая вода понадобилась?

— Ну… Откуда ты все знаешь?

Лынь загадочно улыбнулся, и в тот же момент легкий ветерок откинул с его лба шелковистую белокурую прядь. Волнуясь и трепеща, взлетели широкие рукава праздничной рубахи, обнажив до локтя изящные, но сильные руки. Крада только сейчас почувствовала, как измята и испачкана в траве ее черница.

— Жаль… — вдруг сказал он и слегка свесился с ветки. — А я-то думал, что ты, увидев меня, просто общению обрадуешься. Утешить вот пришел.

Он опять приложил к губам свирель, но Крада быстро проговорила:

— А чего меня утешать-то?

Лынь покачал головой:

— Так тебя из вест попросили. Спустили с лестницы, а обидно же…

— Ты… — Крада даже схватилась двумя руками над ключицами, чтобы не дать гневу вырваться наружу.

— Ну, говорил же — скучно мне, — лениво пояснил Лынь. — А рядом с тобой всегда что-то происходит… Этакое…

Он прицокнул языком.

— Если бы просто рядом, — вздохнула Крада.

Ну, он прав. Во всем, что он сказал, нет никакой лжи.

— Так ты часто у Нетечи сидишь? — Крада вспомнила, что он так и не ответил на вопрос.

— Бывает, — кивнул он. — У меня там есть… Полезные знакомства, скажем так.

— А ты можешь одну вещь узнать? — надежда была маленькая, но попробовать стоило. — Про одну… Ее Чаяной звали.

Он прищурился:

— Близкая тебе?

— Мама, — вздохнула Крада. — Только я ее никогда не видела. Если бы хоть весточкой обменяться…

— Так сыграть тебе? — спросил Лынь, ничего не ответив.

И опять принялся пристраивать