Шальная Крада - Евгения Райнеш

когда из става привели отдохнувшего ведуна, она занимала почетное место на самой верхушке тына. Конечно, приходилось терпеть тычки от друзей бурного детства, которые через пару минут забыли, что Крада уже неприкосновенная веста, опора и надежа всей Заставы. Но с верхотуры замечательно проглядывалась туша гигантского выкрутьня, которая за пару ночей стала еще неприглядней. Запах не доносился до Крады, но по тому, как сторожевые ратаи кривили носы, можно было понять, что чудище начало гнить.

Ведун из Грязюк вони словно и не заметил. Может, потому что привык иметь дело с подобным смрадом, а, может, потому что был очень стар и утратил обоняние. Голова Семидола все время тряслась, и седые колтуны, болтающиеся вдоль сморщенного печеным яблоком лица, смешно подпрыгивали. Два ратая поддерживали старика почтительно за локти, и, казалось, что он плывет над землей, повиснув у них на руках. За ними телепался с сосредоточенным и важным видом белобрысый мальчишка. Совсем белый — словно ни ресниц, ни бровей не было на его лице, а на голове — не волосы, пух одуванчика. Мальчишка нес на вытянутых перед собой руках серый мешок, стараясь не задевать своей ношей балахон Семидола.

Просторные рукава и подол серого плаща ведуна были расписаны охранительной вышивкой, настолько необычной, что Крада не могла прочесть суть узоров. Батюшка не носил ведунских одежд, предпочитал простые рубахи, больше полагаясь на свои знания и умения, чем на помощь богов.

Семидол что-то шепнул ратаям, когда его близко-близко подвели к трупу выкрутьня, они тут же убрали от него руки, отошли подальше. Ведун, оставшись без опоры, вдруг как-то весь выпрямился, стал уверенней, теперь стоял на земле твердо.

Он, закрыв глаза, принялся водить растопыренными ладонями над трупом. Водил долго, притихшая толпа успела заскучать. В напряжение сначала робко прокрались отдельные тихие голоса, затем, умаляя торжественность момента, переросли в гул, кое-где раздавались смешки.

Семидол, не обращая на это внимания, закончил оглаживать пустоту над дохлым выкрутнем, не глядя, поманил к себе белобрысого мальчишку. Нырнул рукой в мешок и достал маленький узелок и короткий серебристый нож. Ножиком он ловко отхватил кусок шкуры с трупа — Крада услышала, как горестно вздохнул скорняк Лихо — подул на него, шевеля губами. Наверняка читал заклинания.

Затем наклонился, осторожно положил шкурку на траву, щепотью посыпал на нее из узелка какую-то коричневую труху и щелкнул пальцами. Пыль, обволакивающая шкурку, вспыхнула, народ ахнул, а Семидол, поднявшись, принялся раскачиваться и напевно забормотал совершенно неразборчивое. Крада не слышала никогда таких заклинаний, в речитативе ведуна было что-то очень древнее, возможно, он пел сейчас на языке первых чудовищ, рожденных от человеческих матерей и опальных богов.

Сизый дым повалил от куска шкурки, запахло обугленной щетиной. И в тот же момент что-то очень сильное ударило Краду в живот, больно сжалось вокруг талии, и она, обдирая о бревна спину, свалилась с тына. Начавшие было издевательски улюлюкать мальчишки, тут же заткнулись, когда Семидол желтым пальцем указал на потиравшую ушибленный бок Краду и выдохнул запавшей щелью рта:

— Клубок.

Вслед за ним с зачарованным испугом выдохнула и толпа:

— Клубок.

Глава шестая

Все авось да как-нибудь до добра не доведут

Крада, еще не понимая, что произошло, поймала испуганный взгляд выцветших глаз Чета, и тут же дернулась, почувствовав, как ее опоясала невидимая веревка и тянет… Куда-то. Она изо всех сил уперлась ногами, стараясь не впадать в панику. Что это значит?

— Девка поведет, так Мокошь решила, — сказал, как отрезал, Семидол.

И странно — он произносил слова тихо-тихо, себе под нос, а все прекрасно слышали каждый звук.

— Куда я поведу? — спросила Крада, хватаясь руками за землю, чтобы не скользить, и во внезапно наступившей тишине ее голос прозвучал особенно пронзительно. — Помогите! Оно меня тащит!

Птицы перестали петь, травы — шуршать, люди — перешептываться. Только Семидол снизошел до ответа, и это напугало Краду пуще всего остального:

— За Зверем нить Мокоши тянется. К тому, кто выкормил. К хозяину. Только нить все слабее и слабее, чем дальше дух уходит из яви. Идти нужно срочно, пока совсем не исчез. Богиня тебе разрешила за нить держаться, клубком стать, узел размотать. Иди!

— Она же — веста! — отчаянно выкрикнул кто-то над головой Крады. — Как можно?

Она узнала голос Яроша. Мальчик испугался, что с ней что-нибудь случится, а больная сестренка не доживет до следующей требы.

— Про то мне неведомо, — голова Семидола опять затряслась.

И было непонятно — то ли он качает ей укоризненно, то ли возвратилась старческая потряска.

— Но тот, кто одного выкормил, и другого сможет. Если сейчас не найти, через год лихо вернется. И будет пуще прежнего. Целую селитьбу сожрет, или две…

«Почему опять я?», — пронеслось в голове у Крады.

— Может, Мокошь передумает? — спросила без особой надежды.

— Не передумает, — опять отрезал Семидол.

Крада бросила умоляющий взгляд на Чета. Сотник еле заметно покачал головой: мол, если сама Мокошь, то, что могу сделать?

— Мы с тобой пойдем, Крада, — пообещал он.

Но ведун перебил:

— Не больше трех человек. Чтобы нить не спугнуть. С клубком пойдет Яролик, мой подмастерье…

Семидол кивнул на белого одувана. Мальчишка до этого момента обменивался грозными взглядами с Ярошем, а при словах ведуна тут же подбоченился и опять принял озабоченный вид.

— И ты!

Он направил на Чета крючковатый палец.

— От остальных только суета и топот. Нить порвут как пить дать. На сборы — час.

— Что собирать-то? — растерянно спросила Крада.

— А куда вас заведет, это мне неведомо, — буркнул ведун.

Крада, преодолевая натяжение невидимой нити, добралась до дома. Вскоре поняла: если держаться левее, идти легче. Так как она не знала, куда и зачем ее тянет Мокошь, то не стала ничего собирать, понадеялась на Чета — он бывалый во всем, что касается походов. Только надела все ту же отцовскую вершицу да голенцы с высокими сапогами. Промыла травяным настоем раны на теле незнакомца, постаралась влить в него побольше жидкой каши. Он все еще не приходил в себя, но дышал спокойно, ей даже показалось, что лицо его в мягких завитках порозовело. Только красный зловещий пузырь на груди все никак не спадал.

Крада поставила горшок с кашей на остывающую печь и громко сказала:

— Домник! Вот как хочешь, а кормить гостя в мое отсутствие ты обязан! Я