Патриот. Смута. Том 14 - Евгений Колдаев

Специально разделил тех, кто сопровождал первый отряд пленных и людей, занимающихся дозорами и поимкой всяческих гонцов, сомнительных шляхтичей и прочих разбойников. Так спровоцировать конфликт было сложнее. Уверен, ляхи не будут счастливы от того, что мои люди хватают их собратьев и, тем более, вешают их, бьют и казнят за военные преступления против мирного населения.

Отряд, сопровождавший пленного, двигался почти в авангарде.

Мне с телохранителями пришлось потратить некоторое время, чтобы нагнать их. Сейчас, в отличии от первых дней похода, мне приходилось сновать от начала строя в конец и обратно, говорить то с одними, то с другими. Но я надеялся, что после допроса пленника я вернусь на острие нашего марша и смогу получать информацию и принимать решения быстрее. Это ускорит наш путь.

Мы забрали у охраны беглеца, отъехали на обочину, к опушке леса. Спешились.

Мимо, пыля, двигалось на запад мое конное воинство, а я уставился на шляхтича.

Обычный для вестового молодой человек. Только более крепкий. Судя по структуре тела, это больше воин, возможно даже гусар, чем мальчишка на посыльных. Без доспехов, в дорогом кафтане не по размеру. Ткань имела следы приличной драки, рукав был порван. Даваться живым, судя по всему, он не хотел. Но по лицу было видно, что справиться не смог. Голова замотана, под глазами синяки, причем старые, да и часть ссадин явно уже начинала заживать. А вот нос сломан недавно. Да и на коне он держался не очень-то хорошо. Что не характерно для человека, желающего нестись быстрее ветра и сообщить королю о некоторых изменениях в политической ситуации.

Точно. Бился, получил удар в голову, слетел с коня. Ну и мои его потом помяли. Отсюда все эти травмы.

А может… Я всмотрелся в него, может он один из тех, кто выжил в битве, добрался до Вязьмы, а как узнал, что Сапега переходит ко мне под крыло, решил продолжать свой бег?

— Кто ты? — Смотрел я на него пристально.

Парень вскинул голову, уставился на меня зло, ощерился. Взгляд не безусого юнца, а человека, бывавшего в деле. М-да. Мои прилично его помяли, пара передних зубов отсутствовала, и там, на их месте, запеклась кровь. Сразу как-то не приметил я разбитую верхнюю губу.

— Не говорить по-москальски. — Мотнул он головой. — Не понимать.

Упертый.

— А мои… — Я усмехнулся, продолжал изучать пленного. — Доложили, что смогли тебя допросить.

В ответ послышалась шипящая брань, что-то неразборчивое. Разбитое лицо не добавляло его речи чистоты произношения.

— Если не хочешь говорить, мы просто тебя повесим, как дезертира. — Покачал я головой. — Сапега, ты же слышал, сам побил тех, кто не хотел идти с ним. Выстрелы слышал? Или удар по голове оглушил тебя?

Парень дернулся. Он все слышал и все понимал. Скорее всего не верил в такое предательство. А я все больше склонялся к тому, что этот человек весьма интересен. Виделось в нем некоторое и моральное и физическое истощение. Держался человек на грани. Некий стержень, хоть и надломленный, но все же оставался в нем. А ведь, и я к этому все больше и больше склонялся, он везунчик и выжил в той бойне.

— Я могу отдать тебя гетману, чтобы он решил, что с тобой делать. Если ты расскажешь мне то, что мне нужно.

Он продолжал зло смотреть на меня.

— Ты верен своему королю. И я ценю это. Верность, это хорошо. — Зашел я с иной стороны. — Но твой король нарушил договор. Он, а не вся Речь Посполитая, воюет с нами. Скажи, за кого ты? За короля? За Речь Посполитую?

— Я против вас! — Выкрикнул он громко. — Убийцы! Не важно за кого! Вы! Вы! Вы как чума! Нет чести, нет благородства. — Парня понесло. Накопленная злость, ярость выплеснулись наружу. На глазах наворачивались слезы. Голос дрожал, и он выплевывал слова все сильнее распаляясь. — Вы несете только боль и смерть! А царь ваш, этот… Воевода! Он сущий дьявол! Он колдун! Ведовское отродье! Ведьмак! — На этом слове он захлебнулся, откашлялся, продолжил. — Вы! Вы! Убили всех! Я видел! Я был там! И господь сберег меня! Вы орда! Воистину! — Он взвыл, я видел, что сучит руками, пытается освободиться, но скорее всего не для того, чтобы напасть, а креститься. Миг, и парень начал шевелить губами, молиться.

Много ли среди вас, шляхтичей, таких? Ох, Ляпунов. Сделал ты для нас важное и сильное дело. Память твоя навеки в наших сердцах, но… Породило твое деяние вот таких вот одиозных фанатиков, которые не убоялись и не убоятся. Будут вредить и, во чтобы то ни стало, злость свою вымещать. Кто-то втихую, а кто-то вот так, фанатично.

Жаль парня. Но, один раз спасшись из бойни, он продолжал ходить по краю. Казалось, сама смерть сейчас смотрит на нас из мрака раскинувшегося дальше от обочины густого леса. Стоит, ждет, точит свою косу.

Он уже мертвец.

— Фанатичная вера. — Процедил я после кратких раздумий. — Пан, не знаю, как тебя звать. Но скажу тебе одно. Злость порождает только злость. Смерть порождает смерть. А месть, порождает месть. Вижу, ты был там и выжил, так?

Он зло смотрел на меня, кивнул.

— И как ты воспользовался этим даром судьбы?

— Я верен своему королю!

— Это достойно. — Кивнул ему, пожал плечами. — Вера, это достойно, но ты так ничего и не понял. Вы здесь враги. Это вы пришли на мою землю. И вы убивали моих собратьев. На моей земле жгли деревни. На моих полях топтали посевы. Разве нет? Разве не так? А, шляхтич? Не вы ли орда? Пришедшая поглумиться на горе нашем? Воспользовавшись нашей слабостью? Или… — Я зло ухмыльнулся. — Войску христовому можно все, и я чего-то не понимаю?

— Это другое! — Взревел он. — Это священная война! Против вас! Это! Это! Крестовый поход. Аве Мария!

— Деус вульт. — Ответил я спокойно девизом на девиз. Само как-то вырвалось.

Мальчишка уставился на меня, глаза его расширились от удивления, заморгал. Богдан, стоящий рядом, хохотнул, а Пантелей крякнул. Они-то давно привыкли к тому, что я знаю и французский, и латынь и с иезуитами нахожу общий язык, когда надо.

— Чего? Думаешь я не знаю латынь? — Рассмеялся я. — Как там говорил Цезарь? От которого вы ведете свой род. Пришел, увидел, победил? Пока