Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

разрослась бы до стольких томов, что те из нас, у кого еще растут волосы, успели бы дождаться, пока они достигнут пола и начнут щекотать пальцы ног, прежде чем я бы закончила. Мне нужно выделить крошечный фрагмент этой необъятной темы и на мгновение бросить взгляд в маленький уголок этой вселенной, которая по-прежнему кажется мне столь же безбрежной и полной тигров, как и та другая под названием Гватемала, местонахождение которой мне неизвестно. Мне лишь нужно, говорю я себе, выбрать один аспект и задать всего один вопрос. И вот он: «Сноб ли я?»

Пытаясь ответить на этот вопрос, я, возможно, воскрешу в памяти несколько воспоминаний, а заодно пробужу и кое-какие ваши. В любом случае я постараюсь изложить факты, и хотя, конечно, не скажу всей правды, возможно, этого будет достаточно, чтобы вы догадались. Но чтобы ответить на один вопрос, надо сперва задаться другим: «А кто такой сноб?» И поскольку я не умею анализировать, а моим образованием когда-то пренебрегли, я пойду простым путем и попытаюсь найти объект, с которым смогу себя сравнить. Например, Дезмонд. Разумеется, первым на ум приходит именно он. Сноб ли Дезмонд?

Весьма вероятно. Он получил образование в Итоне, а затем поступил в Кембридж. Все мы знаем старую фразу о том, что благодарные ученые ценят аристократию, но какой бы вклад ни внесли Итон и Кембридж в развитие его снобизма, природа сделала гораздо больше. Она наделила его всеми талантами, которые благодарная аристократия ценит в ученых, – красноречием, прекрасными манерами, безупречным самообладанием, безграничным любопытством, смешанным с сочувствием. К тому же он прекрасно держится в седле и при необходимости может подстрелить фазана. Что же касается бедности, то, поскольку Дезмонда никогда не заботило, как он одет, остальных это тоже не волновало. Итак, перед нами, несомненно, достойный образец. Позвольте мне сравнить себя с ним.

Мы стояли у окна в гостиной на Тависток-сквер, когда я задумалась об этом. Дезмонд обедал с нами; мы провели весь день за разговорами, и вдруг он вспомнил, что должен с кем-то ужинать. Но с кем? «С кем же я ужинаю?» – спохватился он и достал записную книжку. Что-то на мгновение отвлекло Дезмонда, и тогда я заглянула ему через плечо и украдкой пробежалась по его записям. Понедельник – леди Бессборо, 20:30. Вторник – леди Анкастер, 20:30. Среда – Дора Сэнгер, ровно в 19:00. Четверг – леди Солсбери, 22:00. Пятница – обед у Вулфов и ужин у лорда Ревелстока, белый жилет. «Белый жилет» подчеркнуто дважды. Годы спустя я узнала почему – в тот вечер он должен был встретиться с нашим ныне покойным королем Георгом. Дезмонд взглянул на список, закрыл записную книжку и ушел. Ни слова о пэрах. Он ни разу не упомянул ни Ревелстока, ни белый жилет. «Нет, – сказала я себе с острым чувством разочарования, когда за Дезмондом закрылась дверь, – увы, он не сноб».

Придется поискать другой образец. Возьмем Мейнарда. Он тоже учился в Итоне и Кембридже. С тех пор он поучаствовал в стольких великих делах, что если бы вздумал потрясти перед нами списком своих встреч, то мы бы оглохли от звона корон и ослепли от блеска бриллиантов. Но разве мы оглохли? Ослепли? Увы, нет. Подчинясь, как мне кажется, железной дисциплине старого Кембриджа и тому нравственному чувству, которое с годами лишь крепнет в нем, своему непреклонному стремлению сохранить наше поколение в целости, а заодно уберечь молодежь от безрассудства, Мейнард никогда не хвастается. Именно мне приходится сообщать вам, что сегодня он обедал с премьер-министром. Бедный старик Болдуин со слезами на глазах водил его туда-сюда между портретами Питта и Пиля[36]. «Если бы только, – повторял он, – вы согласились войти в состав кабинета министров, Кейнс, или принять пэрство, Кейнс…» Да, именно я рассказываю вам эту историю. Сам Мейнард не сказал бы ни слова. О свиньях, пьесах, живописи – обо всем этом он говорит охотно, но о премьер-министрах и пэрстве – никогда. Увы и ах – Мейнард не сноб. И снова я сбита с толку.

Тем не менее я сделала важное открытие. Суть снобизма заключается в желании произвести впечатление на других. Сноб – это легкомысленное взбалмошное существо, настолько не удовлетворенное собственным положением, что оно постоянно кичится своими титулами и наградами перед окружающими, дабы те поверили и помогли ему самому поверить в то, во что на самом деле ему не очень-то верится – в свою какую-никакую значимость.

У меня есть этот симптом. Вот вам доказательство – письмо. Почему оно лежит поверх стопки? Потому что на нем герб, и, если я получаю письма с гербом, они всегда чудесным образом оказываются на виду. Я часто спрашиваю себя: почему? Ведь я прекрасно знаю, что никто из моих друзей никогда не был и не будет впечатлен моими попытками произвести на них впечатление. И всё же я кладу эти письма наверх – смотрите. Оно, словно сыпь или прыщ, выдает мою болезнь, и я продолжаю задаваться вопросом: когда и как я ей заразилась?

В детстве у меня, безусловно, были поводы для снобизма, потому что, хотя внешне мы казались интеллектуальной семьей, имевшей, как обычно пишут в книгах, благородное происхождение, у нас всё же были связи с бомондом. Через Джорджа Дакворта, например. Однако его снобизм казался настолько явным и грубым, что я чуяла его за милю. И мне это не нравилось. Болезнь настигла меня окольным путем и прежде всего через Китти Макс, я полагаю, – леди с утонченным обаянием и неземной грацией, поэтому великие люди, с которыми она меня знакомила, были словно опрысканы и продезинфицированы, то есть лишены грубости. Кто бы осмелился назвать грубыми маркизу Бат и ее дочерей, леди Кэтрин и Беатрису? Это немыслимо. Они были красивы и величественны; одевались, конечно, безвкусно, но держались великолепно. Когда мы обедали или ужинали со старой леди Бат, я сидела, дрожа от восторга – экстаза, который, вероятно, был абсолютно снобистским и представлял собой смесь удовольствия, ужаса, смеха и изумления. Леди Бат восседала во главе стола, на спинке ее стула красовались резная корона и герб Тиннов[37], а рядом с тарелкой на двух подушечках лежали часы Waterbury. Она периодически сверялась с ними. Зачем? Не знаю. Имело ли время для леди Бат какое-то особое значение? Не знаю – казалось, у нее его вдоволь. Она часто задремывала, а потом просыпалась и смотрела на часы. Возможно, ей просто нравилось это делать. Ее безразличие к общественному мнению интриговало и восхищало