Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

Нина Лэмб. У камина стоял Филипп, как раз вернувшийся из Палаты общин и бормотавший что-то себе под нос. Был еще Гилберт Кэннан, по слухам, влюбленный в Оттолин, а также Берти Рассел, в которого, опять же по слухам, была влюблена она сама. Но прежде всего там была Оттолин.

Леди Оттолин, – писала я в дневнике, – знатная дама, разочарованная в своем социальном классе и пытающаяся найти то, что ей нужно, в кругу художников и писателей. Вот почему – словно эти люди наделены чем-то божественным – она обращается к ним особым образом, а они видят в ней своего рода бестелесный дух, вырвавшийся из своего мира в тот, где ему никогда не пустить корни. Ее внешность необыкновенна, если не сказать красива. Как и большинство пассивных людей, она с особой тщательностью и вычурностью окружает себя вещами. Она прилагает максимум усилий, чтобы подчеркнуть свою красоту, словно это редкая изысканная вещица, найденная в темном флорентийском переулке. Всегда кажется, что богатые американки, которые щупают ее персидский плащ и называют его «хорошеньким», могут пойти дальше – потрогать ее лицо и назвать его произведением позднего Ренессанса: лоб и глаза великолепны, а подбородок, возможно, отреставрирован. Бледность ее щек, манера откидывать голову и безучастный взгляд придают ей вид мраморной Медузы. Она удивительно пассивна.

Дальше я продолжаю восторженно восклицать и говорить, что ее дом был полон «блеска и иллюзий».

Когда вспоминаешь ту гостиную – полную людей, бледно-желтой и розовой парчи, итальянских кресел, персидских ковров, вышивок, кисточек, ароматов, гранатов, мопсов, попурри – и Оттолин, плывущую издалека в белой шали с большими алыми цветами, уводящую тебя прочь от толпы в маленькую комнату, где она настойчиво засыпает тебя глубоко личными вопросами о жизни и друзьях и велит расписаться в маленьком надушенном блокноте (только на прошлой неделе я расписалась в другом таком же блокноте на Гауэр-стрит), – думаешь, что мое волнение вполне простительно.

Незадолго до войны «Блумсбери» действительно был полон блеска и иллюзий. Мы больше не были аскетичными и возвышенными. Мы ссорились, плели интриги. Возможно, Оттолин и была Медузой, но не пассивной. Она обладала удивительным даром затягивать людей в свой круг. Говорят, что даже Марри пал жертвой ее обаяния – прямо среди овощных грядок в Гарсингтоне. К тому времени мы уже давно перестали быть серыми и скучными – наши четверговые вечера с их молчанием и спорами остались в прошлом, а их место заняли вечеринки совершенно другого рода. Движение постимпрессионистов бросило на нас не тень, а целый букет разноцветных огней. Мы покупали пуансеттии из алого плюша, шили себе яркие хлопчатобумажные платья, которые так нравятся негритянкам, наряжались в образы с картин Гогена и расхаживали по Кросби-холлу[33]. Миссис Уайтхед была шокирована и говорила, что мы с Ванессой практически голые. Призрак моей матери вновь явился в лице Вайолет Дикинсон и выразил сожаление по поводу того, что я сняла дом на Брунсвик-сквер и пригласила туда жить молодых людей[34]. Джордж Дакворт проделал путь аж с Чарльз-стрит, чтобы умолять Ванессу убедить меня отказаться от этой затеи, и, вероятно, был еще более потрясен, когда она ответила, что, в конце концов, приют для умалишенных совсем рядом – за углом. Поползли слухи, что мы устраиваем голые вечеринки. Логан Пирсолл Смит рассказывал Этель Сэндс, что ему доподлинно известно, что Мейнард совокуплялся с Ванессой на диване посреди гостиной. «Блумсбери» называли бессердечным, аморальным, циничным обществом; нас – падшими женщинами, а наших друзей – никчемными молодыми людьми.

И всё же, несмотря на Логана, миссис Уайтхед и то, чем Ванесса и Мейнард занимались на диване на Брунсвик-сквер, «Старый Блумсбери» еще жив. Если вам нужны доказательства – просто оглянитесь.

Сноб ли я?

Молли [Маккарти], как мне кажется, крайне несправедливо возложила на меня бремя выступления с мемуарами сегодня вечером. Мы, конечно, прощаем Молли всё на свете благодаря ее сногсшибательному обаянию. И тем не менее это несправедливо. Сегодня не моя очередь, и я не самая старшая среди нас, не та, кто прожила интересную жизнь и накопила больше всего воспоминаний. Мейнард, Дезмонд, Клайв и Леонард ведут более насыщенную, активную жизнь, постоянно имеют дело с великими людьми и как-никак влияют на ход истории. Это им следует распахнуть двери своих сокровищниц и явить нам те сверкающие драгоценности, которые спрятаны внутри. Кто я такая, чтобы меня просили читать мемуары? Всего лишь писака, а что еще хуже – просто мечтательница-дилетантка; ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса. Источник моих мемуаров, которые всегда носят сугубо личный характер и в лучшем случае повествуют лишь о предложениях руки и сердца, о совращении со стороны единоутробных братьев, о встречах с Оттолин и тому подобном, вскоре иссякнет. Теперь никто не просит моей руки и уже много лет не пытается меня совратить. Премьер-министры не спрашивают моих советов. Дважды я была в Хендоне[35], но каждый раз аэроплан отказывался взлетать. Да, я побывала во многих европейских столицах; худо-бедно изъясняюсь на ломаном французском и убогом итальянском, но я настолько невежественна и плохо образована, что стоит кому-то задать самый простой вопрос – например, где находится Гватемала? – как мне тут же приходится менять тему разговора.

И всё же Молли попросила меня подготовить доклад. «О чем?» – спросила себя я. И тут мне показалось, что пришло время, когда мы – старые чудаки, невежды, отшельники – должны задаться этим вопросом: о чем – коль скоро Мемуарный клуб по-прежнему собирается, а половину его членов составляют люди вроде меня, с которыми никогда ничего не происходит, – о чем же нам писать мемуары? Осмелюсь ли я предположить, что настал момент вольно толковать слова Молли и, вместо того чтобы направлять свет фонаря памяти на реальные события и чувства, обратить этот луч внутрь самих себя?

Неужели я говорю только за себя, когда утверждаю, что, хотя с тех пор, как я в последний раз занимала это дискомфортное ораторское кресло, со мной не случилось ничего, что можно было бы назвать событием, я всё еще кажусь себе предметом неиссякаемых захватывающих волнений – вечно извергающимся вулканом? Неужели я одинока в своем эгоизме, когда говорю, что едва первые отблески рассвета проникают сквозь шторы дома 52 по Тависток-сквер, я открываю глаза и восклицаю: «Боже мой! Я снова здесь!» – и не всегда с радостью, часто с болью, порой с острым отвращением, но всегда – всегда с интересом?!

Да, я могла бы стать предметом собственного доклада, но есть проблема. Данная тема