Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

очередного приема: «Ты была прекрасна»; «Ты выглядела простовато»; «Тебе действительно стоит научиться делать прическу»; «Постарайся не выглядеть скучающей, когда танцуешь»; «Ты добилась успеха»; «Ты потерпела неудачу». В мире Белла, Стрэйчи, Хоутри и Сидни-Тёрнера всего этого просто не существовало. Единственные комментарии, когда мы с братом растягивались в креслах после ухода гостей, звучали так: «Должен сказать, что ты здорово излагала свою точку зрения»; «Думаю, ты говорила несерьезно». Это было невероятным облегчением, а для меня – еще и огромной пользой. Атмосфера Гайд-парк-гейт была насквозь пропитана разговорами о любви и браке. Помолвки Джорджа с Флорой Рассел и Стеллы с Джеком Хиллзом, бесчисленные увлечения Джеральда с величайшим интересом обсуждались и в частном порядке, и открыто. Все считали, что Ванесса увлеклась Остином Чемберленом. Моя тетя Мэри Фишер, роясь, как обычно, в наших личных вещах, обнаружила в альбоме Ванессы шесть его портретов и сделала свои выводы. Джордж, в свою очередь, полагал, что в Ванессу влюблен Чарльз Тревельян. А вот на Гордон-сквер о любви не говорили. Ее просто не существовало. К ней относились с таким пренебрежением, что я долгое время была убеждена: Дезмонд женился на седовласой шестидесятилетней мисс Корниш. Никому и в голову не пришло уточнить этот факт. Казалось невероятным, что кто-то из этих молодых людей захочет жениться на нас или что мы захотим выйти за кого-то из них. Втайне я считала брак довольно низменным делом, но если уж выходить замуж – говорю это совершенно серьезно, – то исключительно за выпускника Итона, который был в сборной по крикету и переодевался к ужину. Оглядывая гостиную дома 46 по Гордон-сквер, я думала – прошу прощения за откровенность, – что никогда не видела столь невзрачных и физически непривлекательных молодых людей, как друзья Тоби. Китти Макс заходила к нам пару раз, а потом морщилась и говорила: «Не сомневаюсь, что они очень милы, но, боже мой, дорогая, как ужасно они выглядят!» Генри Джеймс, увидев Литтона и Саксона в Рае[27], воскликнул, обращаясь к миссис Протеро: «Ужас! Просто кошмар! Как Ванесса и Вирджиния могли завести таких друзей? Как дочери Лесли Стивена могут водиться с подобными людьми?» Но именно эта внешняя небрежность и нарочитая убогость были для меня доказательством их превосходства. Более того, это вселяло надежду, ибо означало, что можно жить иначе: вести абстрактные споры, не переодеваться к ужину и никогда не возвращаться к тому, что мне так претило на Гайд-парк-гейт.

Я ошибалась. Как-то раз, в то первое лето, Ванесса, глядя на свое отражение в большом зеркале, подняла руки над головой – в этом движении читались одновременно нежелание и покорность, я сама это видела, – и сказала нам с Адрианом: «Конечно, я понимаю, что все мы когда-нибудь выйдем замуж или женимся. Так и будет». И в тот момент я почувствовала, что над всеми нами нависла ужасная неизбежность; судьба настигнет нас и разлучит именно теперь, когда мы наконец обрели свободу и счастье. Казалось, она уже осознала какую-то обязанность, необходимость, которую я отвергала и старалась не замечать. Спустя несколько недель Ванесса и правда получила предложение от Клайва. «М-да, – мрачно протянул Тоби, когда я робко сообщила ему о предложении, – вот оно, худшее в наших четверговых вечерах!» Фактически именно ее замужество в начале 1907 года и положило им конец. Так завершилась первая глава «Старого Блумсбери». Это было суровое, волнующее и невероятно важное время. Возник маленький замкнутый мир, обособленный внутри куда более обширного и расплывчатого мира танцев и званых ужинов. Этот мир уже начал оказывать влияние на окружающую действительность и, думаю, повлиял на более общительный «Блумсбери», пришедший ему на смену.

Но так не могло продолжаться вечно. Даже если бы Ванесса не вышла замуж, а Тоби остался жив, перемены были неизбежны. Мы не могли бесконечно обсуждать абстрактную природу красоты. Молодые люди, как мы их называли, постепенно превратились из абстрактных фигур в конкретных людей. Они больше не были мистером Тёрнером, мистером Стрэйчи и мистером Беллом. Они стали Саксоном, Литтоном и Клайвом. И тогда начались сравнения, различения, переоценки. Их старые яркие портреты требовали пересмотра. Например, Уолтер Лэмб, которого Тоби сравнивал с греческим мальчиком, играющим на флейте среди виноградников, на деле оказался довольно лысым и скучным мужчиной. Хотелось, чтобы Саксон либо ушел, либо, наконец, изрек хоть что-то, пусть и не безусловную истину. Даже «Евфросина»[28], когда вышла, вызвала сомнения: действительно ли стихи из этого знаменитого сборника обретут бессмертие, как утверждал Тоби? Но был и другой фактор перемен, хотя лично я его тогда не осознавала. Возможно, если я прочту вам отрывок из другого дневника, который вела с перерывами на протяжении месяца или двух в 1909 году[29], вы догадаетесь, о чем идет речь. В нем я описываю чаепитие в комнате Джеймса Стрэйчи в Кембридже:

Его комната, хоть и съемная, была сдержанной и тусклой. На стенах висели французские пастели, а в шкафах стояли старые книги. Трое молодых людей: Нортон, [Руперт] Брук и Джеймс Стрэйчи – сидели в глубоких креслах, сосредоточенно глядя в камин. Мистер Нортон понимал, что должен говорить; мы с ним вели натянутую беседу. Остальные молчали. Хотелось бы объяснить это молчание, но времени мало, да и сама я в замешательстве. Дело в том, что эти молодые люди, по-видимому, достойны уважения; они не просто умны, но и взгляды их кажутся мне простыми и честными. Они не склонны к пустословию, и у каждого есть свои убеждения, с которыми при необходимости можно не согласиться. Однако нам нечего было сказать друг другу, и я ощущала, что критикуют не только мои слова, но и мое присутствие. Они жаждали правды и сомневались, способна ли я на нее. Мне показалось это смелым, но отталкивающим. Я восхищалась атмосферой – а может, и не только ею – и в какой-то степени ощущала себя непринужденно. Но почему интеллект и характер порой так бесплодны? Казалось, величайшие усилия умнейших людей ведут лишь к отсутствию результата; невозможно быть предельно честной.

Это сильно отличалось от того, что я бы написала двумя-тремя годами ранее. Отчасти, конечно, перемены объяснялись обстоятельствами: теперь я жила с Адрианом на Фицрой-сквер, и мы совершенно не уживались вместе, постоянно доводя друг друга то до белого каления, то до полного отчаяния. Мы посещали множество светских приемов, но соединить два мира, которые я считала столь [неразборчивое слово], оказалось невозможным. Примирить их я не могла. Правда, наши четверговые вечера продолжались, но теперь в них чувствовалось напряжение, и слишком часто они заканчивались полным провалом. Адриан уходил в свою комнату,