Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

я – в свою, и оба мы молчали. Но дело было не только в этом. В чем именно – я тогда еще не до конца понимала. Теоретически, из книг, я знала о жизни куда больше, чем из личного опыта. Я, конечно, понимала, что в платоновской Греции были педерасты, и подозревала – спросить об этом Тоби я, разумеется, не могла, – что они есть и в Тринити-колледже Кембриджа, руководимом доктором Батлером, но мне и в голову не приходило, что они регулярно бывают в гостиной Стивенов на Гордон-сквер. Я даже не задумывалась, что абстрактность и простота, принесшие такое облегчение после жизни на Гайд-парк-гейт, во многом объяснялись тем, что большинство молодых людей, приходивших к нам в гости, попросту не интересовались женщинами. Я не понимала, что любовь, о которой они никогда не говорили, на самом деле обсуждалась ими почти постоянно. Вот почему я недоумевала. Долгие посиделки, затянувшееся молчание, бесконечные споры – всё это продолжилось на Фицрой-сквер, как прежде на Гордон-сквер. Но теперь эти люди стали мне совершенно непонятны. Они по-прежнему волновали меня больше, чем все остальные мужчины, которых я встречала во внешнем мире светских ужинов и танцев, и всё же – осмелюсь ли я озвучить или даже подумать об этом? – мне было невыносимо скучно. Почему, спрашивала я себя, нам нечего сказать друг другу? Почему самые одаренные люди оказывались одновременно и самыми бесплодными? Почему самые вдохновляющие дружеские отношения были одновременно и самыми изматывающими? Почему всё это оказалось пустым? Почему эти молодые люди заставляли меня чувствовать, что я на самом деле ничего из себя не представляю? Ответ на все эти вопросы, как вы уже поняли, очевиден: между нами не было физического влечения.

Такое общество имеет множество преимуществ, если вы женщина. Оно простое и честное, в нем можно почувствовать себя, как я уже отмечала, в каком-то смысле непринужденно. Но есть один существенный недостаток: в нем не получится, как говорят нянюшки, красоваться. Всегда что-то замалчивается, сдерживается. И всё же это позерство, которое вовсе не обязательно приводит к совокуплению и тем более к влюбленности, – одно из величайших наслаждений и едва ли не главная жизненная потребность. Без него исчезает всякое напряжение, пропадает честность, слабеет ум. Превращаешься во что-то абсурдное и легкое – в пузырьки газированной воды или шампанского, сквозь которые мир видится окрашенным во все цвета радуги. Примечательно, что из тусклой, невзрачной кембриджской комнаты Джеймса Стрэйчи я отправилась на ужин к леди Оттолин Моррелл на Бедфорд-сквер, о чем написано буквально на следующей странице моего дневника. Ее дом, как я отметила, не делая никаких выводов, сразу же показался мне полным «блеска и иллюзий».

Так что я изменилась. Но это было лишь частью гораздо больших перемен. Штаб-квартира «Блумсбери» всегда находилась на Гордон-сквер. Теперь, когда Ванесса и Клайв поженились, когда Клайв окончательно и бесповоротно шокировал мир Максов, Бутов, Сесилов и Протеро, когда они отремонтировали свой дом и начали устраивать небольшие званые ужины за столом с красивой коричневой скатертью и прекрасным серебром XVIII века, «Блумсбери» быстро утратил свой затворнический характер, который был свойственен его Первой главе; Вторая же сильно отличалась – по крайней мере на первый взгляд.

Еще одна сцена навсегда осталась в моей памяти – не знаю, придумала я ее или нет, – как лучшая иллюстрация Второй главы «Блумсбери». Был весенний вечер. Мы с Ванессой сидели в гостиной. С 1904 года комната сильно изменилась. Эпоха Сарджента-Фурса осталась в прошлом. Началась эра Огастеса Джона. Его «Пирам»[30] занимал всю стену. Портреты моих отца и матери, написанные Уоттсом, висели внизу в коридоре, если вообще где-то висели. Клайв спрятал все спичечные коробки, потому что их сине-желтая расцветка не сочеталась с преобладающей гаммой комнаты. В любой момент мог войти Клайв, и мы тут же начинали спорить – сначала мирно и дружелюбно, но очень скоро доходя до оскорблений и мечась по комнате. Ванесса сидела молча, занятая чем-то таинственным, бесшумно орудуя иголкой или ножницами. Я эгоистично и возбужденно говорила только о себе. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге возникла высокая и зловещая фигура мистера Литтона Стрэйчи. Он поднял палец и указал на пятно на белом платье Ванессы.

– Сперма? – спросил он.

«Неужели такое можно говорить вслух?» – подумала я, и мы расхохотались. Одно-единственное слово разрушило все барьеры. Казалось, нас захлестнул поток священной жидкости. Тема секса пропитала все разговоры. Слово «педераст» не сходило с уст. Мы обсуждали совокупление с той же страстью и откровенностью, с какой прежде говорили о природе добра. Странно теперь думать, насколько мы были чопорны прежде и как долго это длилось. Сейчас кажется удивительным, что в 1908 или 1909 году мы с Клайвом оба покраснели, когда я попросила его пропустить меня в туалет во французском экспрессе. Мне и в голову не приходило расспрашивать Ванессу о ее первой брачной ночи. Тоби и Адриан скорее бы умерли, чем стали обсуждать любовные похождения сокурсников. Когда все интеллектуальные вопросы обсуждались столь свободно, тема секса попросту игнорировалась, но теперь и на нее пролился свет. Мы все понимали, но никогда не обсуждали это, а теперь говорили только о сексе. Мы с восторгом слушали о любовных похождениях. Мы следили за всеми взлетами и падениями в этих перипетиях: Ванесса – с сочувствием; я, еще в 1905 году написавшая, что женщины куда забавнее мужчин, – легкомысленно, смеясь. «Нортон рассказал мне, – говорила Ванесса, – что Джеймс в полном отчаянии: Руперт уже дважды спал с Хобхаусом». А я завершала ее историю не менее захватывающей сплетней о божественно красивом студенте по имени Джордж Мэллори – с лицом греческого бога, но, увы, гнилыми зубами.

Всё это привело к настоящей революции в наших прежних сентиментальных представлениях о браке, на которых мы были воспитаны. Ужасно неловко признаваться вам, сколько мне было лет, когда я наконец поняла, что нет ничего шокирующего в том, что у мужчины есть любовница или что какая-то женщина становится таковой. Возможно, верность наших родителей была не единственной возможной и не обязательно высшей формой супружеской жизни. А может, и вовсе не была такой уж безупречной, как мы всегда полагали. «Конечно, у Китти Макс есть два или три любовника, – сказал Клайв. – Она же такая целомудренная, изысканная, преданная!» И снова все представления о жизни перевернулись с ног на голову.

Таким образом, в доме 46 по Гордон-сквер не осталось ничего, что нельзя было бы обсудить или сделать. По-моему, это был огромный шаг вперед в развитии цивилизации. Возможно, любовные истории педерастов и не представляют особого интереса или первостепенной