Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

За окном проезжал экипаж.

– Кто это едет? – вдруг спрашивала она.

– Леди Саффилд, моя госпожа, – отвечал Миддлтон, а леди Бат смотрела на часы.

Помню, однажды в разговоре прозвучало слово «мергель».

– Миддлтон, а что такое мергель?

– Смесь известняка и глины, моя госпожа, – сообщил ей Миддлтон.

Тем временем Кэти схватила обглоданную кость и стала кормить собак. Сидя там, я ощущала, что этим людям совершенно безразлично чье-либо мнение. Вот она – человеческая натура в ее первозданном, неотесанном, естественном виде. «У них есть нечто такое, – думала я, – чего нам в Кенсингтоне очень не хватает». Возможно, я просто ищу себе оправдание, но именно в этом и крылась причина моего снобизма, который теперь заставляет меня класть особенные письма поверх остальных: аристократы свободнее, естественнее, эксцентричнее нас. И тут я замечаю, что мой снобизм отнюдь не связан с интеллектом. Леди Бат была донельзя проста, а Кэти и Беатриса всегда писали с ошибками. Уилл Ротенштейн и Эндрю Лэнг были ярчайшими фигурами в своем интеллектуальном мире, но ни один из них не произвел на меня впечатления. Если спросить, с кем бы я предпочла познакомиться – с Эйнштейном или принцем Уэльским, – я без колебаний выберу принца.

Мне нужны гербы, но они должны принадлежать настоящим знатным особам, владеющим землями и загородными поместьями; простодушным, эксцентричным, непринужденным и настолько уверенным в своем положении, что могут обложить тарелку часами Waterbury и собственноручно кормить собак костями с тарелки. Не успела я это сказать, как вынуждена поправить себя. Вот письмо, свидетельствующее против меня. Да, на нем есть герб, но это не делает отправительницу знатной: ее происхождение не выше, а возможно, даже ниже моего собственного. И всё же, когда я получила это письмо, меня охватил трепет. Я прочту его вам.

Дорогая Вирджиния,

я уже немолода, и, поскольку все мои друзья либо умерли, либо при смерти, мне бы очень хотелось увидеться с вами, чтобы попросить о большом одолжении. Вы, наверное, посмеетесь, когда узнаете, о чем идет речь, но если согласитесь пообедать со мной наедине 12-го или 13-го, 17-го или 18-го, то я вам всё расскажу. Нет, не стану. Уж лучше подожду, пока вы ответите, сможете ли вы в какой-нибудь из этих дней увидеться со своей почитательницей…

Марго Оксфорд

Я сразу же ответила, хотя редко так делаю, что я полностью к услугам леди Оксфорд и выполню всё, о чем бы она ни попросила. Долго ждать не пришлось, и вскоре пришло второе письмо.

Дорогая Вирджиния,

думаю, стоит заранее предупредить вас о просьбе, с которой я хочу обратиться. Все мои друзья либо при смерти, либо уже умерли, и я осознаю, что мои дни тоже сочтены. Самым большим комплиментом из всех немногих, что мне когда-либо делали, были ваши слова о том, что я хорошая писательница. Эти ваши слова, должно быть, вскружили мне голову, ведь вы, без сомнения, величайшая из ныне живущих писательниц. Когда меня не станет, мне бы хотелось, чтобы вы написали небольшую заметку в The Times и сказали, что восхищались моим стилем и что газетчики могли бы получше ко мне относиться. Я вовсе не тщеславна, но мне было больно, когда редакторы сперва принимали мои статьи, а потом отказывались от них. Возможно, это покажется мелочью – так оно и есть, – но я бы хотела с вашей помощью получить признание в прессе. Если эта просьба вас тяготит, забудьте о ней. Но если вы всё же напишете несколько добрых слов, это принесет радость моей семье, когда меня уже не будет.

Ваша неизменная поклонница,

Марго Оксфорд

P. S. Вы бы могли отправить заметку редактору Доусону в The Times, поскольку он хранит и ценит все материалы о тех, кто покинул этот мир.

Не думаю, что мне польстило оказаться величайшей писательницей в глазах леди Оксфорд, но я была польщена приглашением пообедать с ней наедине. «Конечно, я приду на обед», – ответила я. И я была довольна, когда в тот самый день ко мне подошла Мэйбл, наша суровая кухарка, и сказала: «Леди Оксфорд прислала за вами машину, мэм». Очевидно, я произвела на нее впечатление и была довольна собой. Я поднялась в собственных глазах, потому что поднялась в глазах Мэйбл.

Когда я приехала на Бедфорд-сквер, там уже шел большой званый обед. Марго была разодета, а на ее груди пылал рубиновый крест, усыпанный бриллиантами; она сделала завивку и была ретивой, как греческая лошадка, но при этом едкой и резкой, как гадюка или аспид. Филипп Моррелл первым почувствовал ее укус. Он сказал какую-то глупость, и она его осадила, но вскоре взяла себя в руки. Она блистала. Сыпала историями о герцоге Бофорте и охоте в Бадминтон-хаусе; о том, как получила оксфордскую спортивную награду; о леди Уорик и [принце Уэльском?], о леди Рипон, леди Бессборо, лорде Бальфуре и «Душах»[38]. О возрасте, смерти и некрологе для The Times – ни слова. Я уверена, что она напрочь обо всем забыла. И я тоже. Я была заворожена. Мы тепло обнялись в холле, а дальше я помню лишь то, как иду по Фаррингдон-роуд, разговаривая сама с собой, и сквозь пелену, похожую на золотую пыль или брызги шампанского, вижу мясные лавки и лотки с дешевыми игрушками.

Ни одна встреча интеллектуалов не заставляла меня воспарить над Фаррингдон-роуд. Я ужинала с [Гербертом] Уэллсом в компании Бернарда Шоу, Арнольда Беннетта и Гренвилла-Баркера, но при этом ощущала себя всего лишь старой прачкой, медленно и с трудом поднимающейся по бесконечной крутой лестнице.

Таким образом, я, похоже, пришла к выводу, что являюсь снобом не только в отношении гербов, но и освещенных гостиных и светских приемов. Любая группа людей, если они хорошо одеты, блистательны в разговоре и незнакомы мне, способны вызвать этот эффект, и тогда возникает та самая золотистая пелена, которая, как мне кажется, затмевает истину. Вот еще одно письмо, которое, возможно, прольет свет на другие аспекты этой проблемы.

Примерно двенадцать лет назад, когда мы еще жили в Ричмонде, я получила одно из тех мимолетных посланий, с которыми мы все теперь хорошо знакомы: желтоватый лист бумаги с витиеватым, словно пируэты пьяного на льду, почерком и финальными каракулями, складывающимися в подпись «Сивилла Коулфакс». «Мне было бы очень приятно, – гласило письмо, – если бы вы пришли на чай, – а дальше следовал список возможных дат, – чтобы встретиться