Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

тут же упал в обморок. Как-то раз в полной тишине – Тоби прекрасно имитировал его голос – Стрэйчи внезапно пропищал: «А давайте все напишем сонеты Робертсону![24]» Он был настоящим вундеркиндом. Даже учителя и деканы приходили послушать его. «Что бы тебе ни поставили, Стрэйчи, – сказал ему доктор Джексон перед экзаменом, – этого будет недостаточно». А потом Тоби, впечатлив меня до глубины души и даже ошеломив, переключился на рассказ о другом потрясающем человеке, которого постоянно всего трясло. Он был таким же эксцентричным и по-своему необычным, как Белл или Стрэйчи. Он был евреем. Когда я спросила, почему его трясет, Тоби дал понять, что это часть его натуры – яростной, свирепой, презирающей весь людской род. «В конце концов, – сказал Тоби, – это просто причуда, не так ли?» Он считал, что после двадцати пяти лет человек становится никчемным, но большинство, как я поняла, смиряются и привыкают к жизни. Вулф – нет, и это восхищало Тоби. Однажды Вулфу приснилось, что он душит человека, причем с такой яростью, что, проснувшись, обнаружил у себя вывих большого пальца. Разумеется, я сразу прониклась глубочайшим интересом к этому неистовому дрожащему еврею-мизантропу, который грозил кулаком цивилизации и собирался исчезнуть в тропиках[25], чтобы никто из нас больше его не увидел. А потом, вероятно, Тоби снова сменил тему и заговорил о Сидни-Тёрнере. По словам брата, он был настоящим ученым-гением. Сидни-Тёрнер знал наизусть всю греческую литературу и прочел почти всё лучшее, что когда-либо было написано – на всех языках. Сидни-Тёрнер был молчаливым, худым и странным. Он никогда не выходил днем, но по ночам, если видел горящий свет, приходил и стучался в окно, как мотылек. Примерно в три часа ночи у него развязывался язык, и тогда его речь была поразительно яркой и глубокой. Когда позже я пожаловалась Тоби, что познакомилась с Тёрнером, но не нашла в нем ничего блестящего, Тоби сурово предположил, что под блеском я подразумеваю остроумие, а он – истину. По его словам, Сидни-Тёрнер был самым блестящим собеседником из всех, кого он знал, ибо тот всегда изрекал только истину.

Естественно, когда прозвенел звонок и на пороге появились эти удивительные гости, мы с Ванессой разволновались. Был поздний вечер; в комнате стоял густой табачный дым; повсюду лежали булочки, стояли кофейные чашки и стаканы с виски. Мы были не в белом атласе и жемчугах – и вообще без вечерних нарядов. Тоби пошел открывать дверь – и вот один за другим вошли Сидни-Тёрнер, Белл и Стрэйчи.

Они вошли с некоторой нерешительностью и скромностью, стараясь не привлекать внимания, и тихо устроились в уголках диванов. Долгое время они молчали, и ни одна из наших обычных попыток завести разговор не cработала. Ванесса и Тоби – ах, если бы рядом был Клайв, всегда готовый поддержать беседу, – начинали разговоры на разные темы, но в большинстве случаев получали отказ. Чаще всего звучало «нет»: «Нет, я этого не видел»; «Нет, я там не бывал»; или просто – «Я не знаю». Беседа замирала – в гостиной на Гайд-парк-гейт такое было просто невозможно. Но эта тишина была не скучной, а скорее тяжелой, давящей. Казалось, планка достойной к обсуждению темы взлетела так высоко, что лучше было вовсе молчать, чем сказать что-то неподобающее. Мы сидели, уставившись в пол. И вот наконец Ванесса, рассказывая, вероятно, о какой-то выставке, неосторожно употребила слово «красота». Тогда один из молодых людей медленно поднял голову и сказал: «Смотря что вы понимаете под красотой». Все тут же насторожились – словно перед быком наконец-то взмахнули красной тряпкой.

Этой тряпкой могла быть и «красота», и «благо», и «реальность» – в сущности, любое абстрактное понятие, которое вытягивало из нас все силы. Никогда прежде я так внимательно не вслушивалась в каждое слово и каждый нюанс аргумента. Никогда еще мне не приходилось прилагать столько усилий, затачивая и пуская в ход собственные маленькие иглы доводов. И какая же это была радость – когда твои слова принимали! Ни одна похвала не радовала меня сильнее, чем слова Саксона – разве он, в конце концов, не был непогрешим? – о том, что, по его мнению, я очень умно отстояла свою точку зрения. А какие странные у нас бывали споры! Помню, как пыталась убедить Хоутри, что у литературы есть такое качество, как атмосфера. Он потребовал, чтобы я доказала это, указав в тексте какое-нибудь слово, обладающее этим свойством помимо своего прямого смысла. Я принесла роман [Мередита] «Диана из Кроссвей». Споры – будь то об атмосфере или о природе истины – неизменно разгорались посреди вечера. То Хоутри что-нибудь говорил, то Ванесса, то Саксон, то Клайв, то Тоби. Я с изумлением наблюдала за теми, кто в итоге оставался в споре, – как они осторожно, шаг за шагом, приводили свои доводы – тщательно, методично и еще долго после того, как спор, казалось, уже исчерпан. Но даже если сказать было нечего, всегда можно было слушать. И тогда возникало ощущение, что высоко в небе над нами свершается чудо. Мы часто засиживались до двух или трех часов ночи. Саксон раз за разом вынимал трубку изо рта, словно собираясь что-то сказать, а затем снова затягивался, так и не проронив ни слова. Наконец, откинув назад волосы, он внезапно произносил какой-нибудь лаконичный, абсолютный и безупречный вывод. Великолепное завершение. Можно было идти спать с ощущением, что произошло нечто очень важное, ведь было доказано, что красота является – или не является, я так и не поняла, – частью картины.

От этих дискуссий мы с Ванессой получали, наверное, такое же удовольствие, какое испытывают студенты, впервые встречая близких по духу людей. В мире Бутов и Максов от нас не требовалось особенно напрягать мозги, а здесь мы пользовались только ими. Часть очарования этих четверговых вечеров заключалась в том, что разговоры были невероятно абстрактными. И дело не только в том, что книга Мура[26] заставила нас обсуждать философию, искусство и религию, – сама атмосфера (если уж использовать это слово вопреки Хоутри) была предельно далека от бытовых условностей. Молодые люди, которых я перечислила, не обладали манерами в том смысле, в каком их понимали на Гайд-парк-гейт. Они критиковали наши доводы так же строго, как и свои собственные. Казалось, их совершенно не интересовало, во что мы одеты и привлекательны ли мы. Тяжелое бремя внешнего вида и светских приличий, возложенное на нас Джорджем еще в детстве, спало с плеч. Больше не нужно было терпеть ужасные разговоры после