Мемуарный клуб - Вирджиния Вулф

далеким от Блумсбери местом, он всё еще отбрасывает на нас тень. Жизнь в доме 46 по Гордон-сквер никогда не была бы такой, какая она есть, если бы ей не предшествовала жизнь на Гайд-парк-гейт. Это был дом с множеством маленьких комнат причудливой формы, рассчитанный не на одну, а сразу на три семьи. Помимо трех Даквортов и четырех Стивенов, там жила еще внучка Теккерея – девочка [Лора Стивен] с отсутствующим взглядом, чей идиотизм становился всё очевиднее с каждым днем: она с трудом читала, могла вдруг бросить ножницы в камин, едва говорила, заикалась, но всё равно должна была сидеть с нами за столом. Чтобы разместить всех нас, родители то надстраивали верхний этаж, то пристраивали столовую внизу. Моя мать, насколько я помню, сама набросала план того, что хотела, дабы не тратиться на услуги архитектора. Все три семьи свезли туда всё свое имущество. Роясь в многочисленных темных шкафах и гардеробах, мы никогда не знали, что можем найти – парик барристера Герберта Дакворта, колоратку моего отца или даже целый лист с рисунками Теккерея, который потом продали Пирпонту Моргану за большую сумму. Десятки черных жестяных коробок были набиты старыми письмами. Открывая их, мы ощущали резкий запах прошлого. Кроме того, у нас были сундуки с тяжелой фамильной посудой, фарфором и стеклом. В доме жили одиннадцать человек в возрасте от восьми до шестидесяти лет и еще семь слуг, которые ухаживали за ними, а разные старухи и хромые мужчины выполняли поденную работу во дворе – с граблями и ведрами.

В доме царил полумрак, ведь улица Гайд-парк-гейт настолько узкая, что можно было видеть, как миссис Редгрейв[18] моет шею в спальне напротив, а еще потому, что моя мать, воспитанная в традициях уоттсовско-венецианского Литтл-Холланд-хауса, обтянула мебель красным бархатом и выкрасила деревянные поверхности в черный цвет с тонкими золотыми линиями. В доме также стояла полная тишина. За исключением редких извозчиков и тележек мясника, мимо дверей никто не проезжал. Прежде чем в окне появлялся цилиндр или чепец, мы слышали шаги по тротуару и почти всегда знали, кто идет: сэр Артур Клэй, семья Мюир-Маккензи, бледнолицая мисс или красноносая миссис Редгрейв. Там в маленьких спальнях жили семнадцать-восемнадцать человек, деливших между собой одну ванную и три туалета. Там родились мы четверо; там умерли моя бабушка, мать и отец; там Стелла обручилась с Джеком Хиллзом, а спустя три месяца после свадьбы она умерла в соседнем доме. Когда я вспоминаю наш дом, он представляется мне переполненным сценами семейной жизни – гротескными, комическими и трагическими; бурными эмоциями юности – бунтарством, отчаянием, пьянящим счастьем, безмерной скукой; визитами как знаменитых, так и заурядных людей; вспышками ярости Джорджа и Джеральда; любовными сценами с Джеком Хиллзом; страстной привязанностью к отцу, сменявшейся столь же страстной ненавистью к нему, – всё это трепетало в атмосфере юношеской растерянности и любопытства, и я будто задыхаюсь от воспоминаний. Казалось, всё в том доме было спутано и переплетено эмоциями. Я могла бы написать историю каждой кляксы и царапины в своей комнате, как я писала позже. Стены и комнаты буквально были построены под нас. Мы пропитали всё это огромное строение, теперь превращенное в отель, историей нашей семьи. Казалось, дом и семья, которая в нем жила, связанные множеством смертей и традиций, будут существовать вечно. И вдруг, в одну ночь, исчезло и то и другое.

Когда я оправилась от болезни, которая, разумеется, была следствием всех этих переживаний и потрясений, дом 22 по Гайд-парк-гейт нам больше не принадлежал. Пока я лежала в постели у Дикинсонов в Уэлине[19] и слышала, как птицы поют на греческом, а король Эдуард VII выражается жутким языком среди азалий Оззи Дикинсона, Ванесса расправлялась с Гайд-парк-гейт раз и навсегда. Она всё продала, сожгла, рассортировала или порвала. Порой я думаю, что ей даже пришлось нанимать рабочих с молотками, чтобы разнести стены и выбить шкафы – настолько плотно они срослись. Комнаты опустели. Мебельные фургоны увезли все вещи. Но исчезла не только мебель – распалась и наша семья, которая казалась такой сплоченной. Джордж женился на леди Маргарет. Джеральд снял холостяцкую квартиру на Беркли-стрит. Лору поместили в психиатрическую лечебницу под наблюдение врачей. Джек Хиллз начал политическую карьеру. Таким образом, мы остались вчетвером, и Ванесса, взглянув на карту Лондона и увидев, как далеко нас разбросала жизнь, решила, что нам следует покинуть Кенсингтон и начать новую жизнь в Блумсбери.

Так мы переехали в дом 46 по Гордон-сквер. Сегодня Гордон-сквер едва ли можно назвать одной из самых романтичных площадей Блумсбери. У нее нет ни утонченности Фицрой-сквер, ни величия Макленбург-сквер. Это район процветающего среднего класса, насквозь пронизанный духом середины викторианской эпохи. Но я могу заверить вас, что в октябре 1904 года это было самое красивое, самое волнующее и самое романтичное место на свете. Прежде всего, было удивительно стоять у окна гостиной и смотреть на все эти деревья: одно вскидывает свои ветви, позволяя листве струиться, словно водопад; другое после дождя блестит, как спина тюленя, – вместо того чтобы снова видеть старую миссис Редгрейв, которая моет шею в доме напротив. Яркий свет и свежий воздух после удушливого красного полумрака на Гайд-парк-гейт стали настоящим откровением. Вещи, которые там нельзя было разглядеть – картины Уоттса, голландские шкафы, голубой фарфор, – впервые засияли в гостиной на Гордон-сквер. После глухой тишины на Гайд-парк-гейт рев уличного транспорта действительно пугал. Под окнами бродили странные и зловещие фигуры. Но еще более захватывающим стало необычайное ощущение простора: на Гайд-парк-гейт у каждого из нас была лишь спальня, где мы читали или принимали гостей. Здесь же у нас с Ванессой появились собственные гостиные, большой общий зал и кабинет на первом этаже. К тому же весь дом был полностью отремонтирован, что придало ему новизны и свежести. Нет нужды говорить, что уоттсовско-венецианская эпоха красного бархата и черной краски осталась в прошлом, а мы вступили в эру Сарджента и Фурса: повсюду были белые и зеленые ситцевые ткани, а вместо замысловатых узоров Морриса мы выбрали простую однотонную краску. Мы жаждали экспериментов и реформ. Никаких больше столовых салфеток – вместо них внушительные запасы [туалетной бумаги] «Bromo»; мы собирались рисовать, писать и после ужина в девять вечера пить кофе, а не чай. Всё должно было быть новым, другим. Всё проверялось на практике.

Судя по всему, мы были чрезвычайно общительны. В течение нескольких месяцев, зимой 1904–1905 годов, я вела дневник и, недавно перечитав его, узнала, что мы постоянно обедали и ужинали вне дома, слонялись