Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

— Парень, продай джинсы!

— Сколько? — не оборачиваясь, спросил Паша, продолжая идти куда шел.

Голос сзади сказал:

— Семьдесят пять.

— Давай, — все так же, не оборачиваясь и не останавливаясь, согласился Паша. Прямо на ходу он спустил с себя джинсы, остался в трусах, опять же не оборачиваясь и не останавливаясь, протянул джинсы куда-то назад, получил в руку деньги, и мы, не замедлив хода, продолжили свой путь».

Александр Адабашьян: «Однажды Паша приперся в гостиницу с огромной банкой портвейна и… в трусах. Оказывается, на набережной кто-то попросил его продать джинсы (старые, но настоящие), предложив за них какую-то астрономическую сумму. И Паша, испугавшись, что этот парень может передумать, прямо там, на набережной, снял их. И, купив по дороге портвейна, пошел домой в трусах. Потом мы какое-то время на эти деньги жили».

Сергей Соловьев: «…На следующее утро в номере, где я жил на балконе, раздался звонок.

— Алло!

— Паша?.. Ты где?

— В Ялте.

— Как — в Ялте?

— Ушел ночью на барже.

— На какой барже?

— На угольной.

Он действительно вечером сговорился с угольщиками и на барже добрался до своего ялтинского друга-бармена. Как был, в трусах. Тот его приодел, умыл, дал денег, и с кучей купюр Паша вернулся к нам, в Судак, где мы продолжили свое дружеское существование, уже безбедное и по-прежнему веселое».

Ян Потоцкий: «Когда мы оказывались вместе на одной картине, то во время съемок почти не расставались. Это началось с фильма Маноса Захариаса «Город первой любви». Ялта, чудесное время, чудесное место, в которое я влюбился навсегда. Мы с Пашей жили в гостинице «Ореанда», в одном номере, после съемки заходили в бар, он тотчас закрывался — и мы до полуночи там гуляли, потом еще относили домой «бездыханного» бармена. А на следующий день — как ни в чем не бывало! — выходили на съемку, работали — все было замечательно.

Потом был «Белорусский вокзал» Андрея Смирнова, потом — опять картина с Захариасом «На углу Арбата и улицы Бабулинас». И снова мы были в пустынной, почти зимней, то солнечной, то дождливой Ялте. И все наши досуги снова были вместе… Паша тоже полюбил этот город и спустя пятнадцать лет снял нашу Ялту в картине «АССА».

Эдуард Гимпель: «Лебешев любил вечный праздник. Однажды, очень давно, он мне сказал: «Ты знаешь, почему я стал в кино работать? Чтобы жить весело!» На самом деле он не смог бы заниматься никаким другим ремеслом, хотя мечтал купить мясокомбинат или иметь золотые прииски».

Игорь Класс: «Мы часто собирались у Лебешевых. Не выпить-пожрать — была потребность пообщаться в своем кругу, расслабиться, называть все своими словами. Поводом могло стать что угодно, например, кому-то удавалось достать хороший кусок мяса, мы его готовили и звали всех «на вырезку». Или считалось, что я лучше всех в нашей компании варю кофе. И это тоже был повод — припереться кофе попить. И Пашка тогда мечтательно говорил мне: «Была бы у нас нормальная страна, бросили бы к чертовой бабушке это кино! Поставили бы палатку на Кольцевой, ты бы варил кофе, а я — клиентуру приводил, только своих людей. Знаешь, какими богачами были бы!»

Вот такой была его фантазия тогда. Пашка был неуемным фантазером, мог представить себя автогонщиком, мясником — кем угодно! Но состояться он мог только в качестве замечательного кинооператора».

Владимир Ошеров: «…В том же самом доме на проспекте Вернадского жили еще и Саша Сурин, и Саша Митта, другие кинематографисты. Соседство было очень удобно — вместе ездили и на «Мосфильм», и в баню. Часто ходили друг к другу в гости, сидели допоздна на кухнях, пили водочку или что-то другое, спорили, ругались, мирились. Но главным всегда был молодой азарт общения — разумеется, с изрядной долей самовосхваления.

Помню, как возникали дискуссии о том, кто входит в «первую пятерку» — среди режиссеров и среди операторов. Паша и здесь выделялся своими темпераментными комментариями и характеристиками. Иногда операторский «клан» в лице Лебешева, Рерберга, Ошерова и других устраивал «товарищеский суд» над режиссерским «кланом». Мы обвиняли своих друзей и соратников прежде всего в чрезмерном эгоизме и самомнении. Ответная реакция бывала крайне ожесточенной, но до драк не доходило. Всегда торжествовала любовь».

Эдуард Гимпель: «Паша мог за пять минут вмешаться в двадцать жизней, кому-то — сам того не замечая — разрушить ее, а кому-то — наоборот. Не любил спать, не любил тратить время на сон, иногда засыпал в кресле на полчаса ему этого было достаточно. Он загружал себя массой чужих проблем и решал их в одну секунду».

Игорь Класс: «…В то время я еще был ленинградцем, а диплом собирался снимать в Москве. Как-то Пашка сказал мне: «Чего ты мыкаешься по гостиницам, живи у меня!» И я год целый у них жил — у Лебешевых была трехкомнатная квартира, мне выделили комнату… Надо сказать, я был не первым и не последним постояльцем этой хорошей квартиры. В разное время здесь проживали Володя Ошеров с молодой женой, Гоша Рерберг, по какой-то причине оставшийся без крова, кто-то еще и еще… Паша сам предлагал нам, временно бездомным, ключи от своей квартиры и делал это с явным удовольствием».

Сергей Соловьев: «Определяющая Пашина черта — поразительная доброта. Скольких он кормил и поил и в молодые годы, да и во все остальные тоже — не возьмусь подсчитать. Дома у них с Наташей годами жили бесквартирные друзья, не съезжая от них, женились, заводили детей, — и Паша с Наташей всех пригревали и опекали».

Владимир Ошеров: «…А когда у нас с женой родилась дочь Полина и нам пришлось срочно искать жилье, Паша Лебешев как бы невзначай предложил нам втроем переехать к ним на проспект Вернадского. Он сказал, что Наташе, его жене, понравилась моя жена Оля — своей серьезностью, наверное. У Лебешевых была трехкомнатная квартира, но, разумеется, дело не в квадратных метрах, а в совместном проживании — в эмоциях, симпатиях и антипатиях… Мы прожили у Лебешевых около полугода, и никаких трений между нами не было, даже когда к нам приехала моя теща и в квартире стало еще теснее. Не знаю, кому как, а мне не приходилось о подобном слышать, особенно в те времена, когда с жильем было непросто».

Никита Михалков: «Он вообще был широкий человек, никогда не экономил ни на чем, и на себе в