Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

Игорь Класс: «В один из декабрьских дней — в день рождения Наташи — идем с Пашей на рынок. По дороге купили большой полиэтиленовый пакет и набрали туда полведра капусты квашеной, огурцов соленых туда же… Он много всего брал, любил, чтобы было всего много. Для гостей готовили, как правило, мы с Наташей, а Пашка ассистировал, смачно рекламируя наше варево-жарево. Потом он сам стал прекрасно готовить. А как любил угощать! Просто сиял от радости! Уже тогда он был счастливым человеком: любил то, что делал, и делал то, что любил».

Сергей Соловьев: «Когда Паша соглашался на работу, то воспринимал будущий фильм исключительно как идею для «глобального разграбления». При том что в кино он был влюблен самозабвенно, некоторая часть его извилин неизменно устремлялась к поиску решения сложнейшей задачи: как бы искусно увести на сторону девяносто процентов сметы, а на остальные десять все-таки исхитриться снять добротный фильм! Впрочем, в конце концов только жалкие остатки предполагаемой «великой неучтенной экономии» государственных средств шли на частичное погашение Пашиных гуляний с друзьями и коллегами, выпивание с ними же и, разумеется, на разнообразные благотворительные акции — поселение в своем доме постояльцев, содержание родственников, родственников родственников и т. д.».

Александр Адабашьян: «С деньгами у него всегда были сложные отношения. Мог потратить дикое количество времени, чтобы найти деньги, — и потом просвистеть их за один вечер. Когда они были, Паша гулял… Когда кончались, то выдумывались разные варианты. Шара или халява — этого он никогда не упускал! «Чтобы Лебешев не нашел денег?!» Когда ему удавалось взять взаймы, чувствовал себя так, словно его наградили премией. Как-то сидим в группе, открывается дверь, на пороге появляется Сережа Соловьев и молча смотрит на Пашу. Тот говорит: «Значит, так: завтра в два часа дня в центральном вестибюле я буду сидеть в первом кресле справа и тебя ждать!» Тут из-за спины Соловьева появляется ассистентка Света Кундель и говорит: «Павел Тимофеевич, вы опять забыли! Бюро обслуживания беспокоится: у вас поезд через два часа, а вы до сих пор билет не взяли!» Соловьев, ни слова не говоря, разворачивается и уходит. Что тут началось: «Идиотка! Кто тебя просил!!!»

Когда Паша должен был получать постановочные, то возле нашей группы как вороны начинали виться его кредиторы — в ожидании, когда он пойдет за деньгами. Паша выходил, и они все дружно шли в кассу. Но когда они туда приходили, то выяснялось, что Лебешев «в счет постановочных» давно оттуда все выгреб и на руки получал какие-нибудь двести рублей, которые и делил между всеми. Но никаких кровных обид не было — обижаться им даже в голову не приходило».

Никита Михалков: «Фантастически эпикурейский человек! Легенды ходили о двух вещах: о том, как Паша готовит, и о том, как не отдает долги. Я придумал про него фразу: «Паша всегда делает не то, что должен, а должен он всем». Он умудрялся получать зарплату на две недели раньше, и когда в день зарплаты у кассы стояли его кредиторы, выяснялось, что он свою зарплату давно потратил. Он умудрялся брать взаймы даже у моей мамы, у папы — у всех родственников. Потом его стыдили, но он так жил — широко».

Александр Адабашьян: «С Пашиной сестрой Мариной Лебешевой я познакомился на картине «Молчание доктора Ивенса», где Марина была ассистентом режиссера. Свадьбу играли в квартире моих родителей. Со стороны невесты были Паша с Наташей, с моей стороны — брат. И — куча друзей: Сережа Никоненко, Андрон Кончаловский, Женя Григорьев, Леня Перцев, Володя Акимов, подруги Марины. И когда все приготовления к свадьбе закончились, мы с Манькой так устали, что пошли немного отдохнуть. А когда проснулись — в квартире кого только не было! Шел пир горой, люди приходили и уходили, а про нас совсем забыли.

А уже после нашей с Мариной свадьбы Тимофей Павлович и Лидия Израилевна приехали к нам на обед — знакомиться. Пашка был с ними. И когда все сели за стол, Паша потянулся было к водке, но Тимофей Павлович тотчас зыркнул на него из-под своих густых черных бровей, и тот со вздохом попросил вина. Этот немой диалог отца и сына продолжался в течение всей трапезы. Паша старался быть чинным, молчал, дабы не проговориться в свойственной ему манере. Потом, когда тема выпивки уже как-то вербализовалась, моя мама, чтобы как-то сгладить ситуацию, обратилась к нему: «Скажите, Павел, вы случайно не знаете, почему из продажи пропали грузинские вина?» На что тот мгновенно выдал: «А потому что я их все выпил!» Но несмотря на то, что Паша был в тот вечер мрачен (поскольку водки ему так и не дали), он произвел на моих родителей самое благоприятное впечатление. И на них распространилось Пашино мистическое свойство очаровывать людей, не прикладывая к этому никаких усилий».

Владимир Ошеров: «Когда, работая на разных картинах, мы находились в подготовительном периоде (обычно зимой), то регулярно, раза два в неделю, ездили обедать в «Арагви». У нас там были «свои» официанты и швейцары, нас всегда пускали без очереди (а надо сказать, «Арагви» тогда считался одним из лучших в Москве ресторанов, и попасть туда было трудно в любое время суток). Нашим любимцем стал толстогубый официант Леша, которого — и за глаза, и в глаза — все звали Робсон (в честь негритянского певца Поля Робсона). Большой любитель вкусно поесть и выпить, Паша обычно дирижировал процессом, а Робсон был главным исполнителем. С официантами (и отнюдь не только в «Арагви») у Лебешева всегда складывались самые нежные и доверительные отношения».

Игорь Класс: «…Тогда же я, как пришлый человек, заразил их баней. У меня в ленинградской квартире не было ванны, поэтому я вынужден был ходить в баню. И полюбил парную. А поскольку в Москве для меня тогда существовал только определенный кружок людей — Смирнов, Пашка, Володя Ошеров, Эдик Володарский, Саша Сурин, великий художник Ленечка Перцев, — то я, как «банный человек», решил их «окультурить». Я утром, первым рейсом, прилетал из Ленинграда в Москву, и последним рейсом меня отправляли обратно. После бани выходили часа в три дня и ехали куда-нибудь в «стекляшку» — шашлычные тогда были такие. Ну, и продолжали там часов до девяти вечера…

Пашка придал нашим банным посиделкам глобальность, оргийность, сделал из бани культ, додумался до номеров, где мы могли сидеть одни, — он был великим организатором всяческого глобализма. И увлечение наше