Хочется сделать праздник - Павел Тимофеевич Лебешев

до сих пор вспоминают очевидцы. У Никиты в группе уже тогда была домашняя атмосфера: чай, пряники, анекдоты, шутки. И при всем том требовательность фантастическая: каждый четко должен был делать свое дело. Когда Паша вбежал в группу и объявил: «Все! Я понял про изображение «Рабы»! Снимаем на засвеченной пленке», — этому никто не удивился. Хотя, конечно, никто ничего не понял. Ну, вошел Паша, сказал нечто невнятное. Все уже привыкли, что он в любой момент мог заявить нечто такое, к чему многие не знали даже как относиться.

Начались съемки. Изображение было настолько интересным, что смотреть отснятый материал хотелось бесконечно. Но, на мой взгляд, дело тут не в засветке пленки, а в идеально сработавшем профессиональном чутье. Паша сумел найти единственно правильный характер освещения для этой картины. А пленка могла быть любая. У меня даже была такая мысль — отправить Паше одну коробку обычной, незасвеченной пленки. Уверен, никто бы не заметил разницы».

Никита Михалков: «Он был реальным новатором. Это сегодня снимать «как Лебешев» просто — потому что понятна система света, балансов…»

Александр Адабашьян: «Олег Басилашвили любит рассказывать историю про то, как его вызвали на пробу к «Рабе любви». Завели в какую-то выгородку павильона, порепетировали, Никита говорит: «Можно снимать!» И Лебешев провозгласил: «Тушите свет!» Света стало в два раза меньше, и Олег Валерьянович решил, что Михалков уже утвердил другого актера, а его вызвали для проформы. Для него было полным изумлением, что на съемке света было в два раза меньше, чем на репетиции».

Эдуард Гимпель: «Раба любви» сделана с такой любовью и радостью, что засветка пленки на самом деле там большой роли не сыграла. Мне даже кажется, что вся эта история с засветкой отняла у Паши часть его личной операторской славы, хотя и стала легендой.

Уже после выхода картины, после ее успеха идея засветки приобрела необычайную популярность. Многие операторы делали большое количество проб (на засвеченной пленке пытались снимать Дима Коржихин, Калашников), но никому не удавалось получить похожего по характеру изображения».

Ломер Ахвледиани: «…Паша всегда экспериментировал. В советское время было очень трудно «пробить» нормативы, установленные студийными ОТК. Негатив должен быть строго установленной плотности, и никакие варианты не принимались. А Пашина работа не вписывалась в стандарты — начиная с «засветок» и кончая слишком тонкими негативами (он любил изображение через тонкий негатив). Но Паша умел защитить свое изображение перед строгими контролерами. Да и изображение его говорило само за себя».

Никита Михалков: «Лебешев был одним из первых операторов, которые брали за основу естественность света. Что в результате давало такое естественное и правдивое изображение, в котором было удобно актерам, — это было принципиально важно для нас».

Денис Евстигнеев: «У оператора три главных инструмента: свет, мизансцена, движение. Пользуясь ими, Лебешев стремился достичь максимального ощущения правды и естественности происходящего на экране. Его стиль был таким ярким, таким индивидуальным, что у меня было ощущение — независимо от того, что он снимал в данный момент, — что он снимал один большой фильм. Несмотря на то, что «Свой среди чужих» и «Раба любви» — абсолютно разные картины, в каждом кадре — в движении камеры, в освещении — виден Лебешев. Интерьер освещается лишь светом из окна, работают рефлексы — и нет ничего искусственного. Для него было невозможно сделать в интерьере верхний свет, включив в потолок прибор, потому что это — неправда. Правда — когда из окна пробивается луч солнца. Да, это труднее по воплощению, так как контраст между окном и внутренней частью помещения повышается, и от этого ухудшаются технические характеристики негатива. ОТК будет браковать такой материал — если их не убедить в том, что это — художественное решение».

Эдуард Гимпель: «В то время проходили ежегодные конкурсы среди операторов на соискание премии за лучшее использование советской пленки. Вдвойне обидно, что именно за этот фильм Паша не был удостоен приза, так как один маленький эпизод в картине, который длится не более двух минут, был снят на пленке «Кодак». Позже Паша все-таки получил этот приз и доказал всем, что он может снимать на отечественной пленке не хуже, чем на «Кодаке». Это была картина «Серафим Полубес и другие жители Земли» режиссера Виктора Прохорова. Удивительный характер Лебешева проявился даже здесь: денежную часть премии он отдал мне, сказав, что это — моя заслуга, а диплом оставил себе. Хотя неизвестно, в чем больше он тогда нуждался».

Елена Соловей: «Известно, что автор фильма — режиссер. Оператор, художник работают на режиссера, его авторское видение. Но для меня как для актрисы на съемочной площадке всегда главным был оператор;

И всегда было очень важно доверие к оператору, когда не волнует, почему этот свет, а не тот, и почему нужно находиться в этом месте, а не в другом. Только при полном доверии можно забыть о себе, не думать о том, как ты выглядишь, говоришь, ходишь… В общении с Лебешевым оно родилось, это доверие. И с каждой нашей картиной оно укреплялось».

Алина Будникова: «Он был абсолютный практик в жизни и романтик в кино. Паша старался идти за режиссером, доверять ему, принимать его точку зрения. Его вдохновляли красивые лица актеров и актрис — поэтому очень любил снимать портреты».

Родион Нахапетов: «…Он мне показался добродушным увальнем, подслеповатые большие глаза в очках с толстыми линзами — что-то в нем было от Пьера Безухова. Для меня он всегда таким и оставался — очень дружелюбным, мягким. Его реакции на замечания режиссера порой вызывали улыбку — настолько они были по-детски наивны и непосредственны. Характер Лебешева был настолько приветливым и открытым, что едва познакомившись с ним, через минуту хотелось запросто его обнять и уже как с другом идти дальше.

У него было искреннее, душевное предрасположение к людям».

Олег Басилашвили: «Помню, как появилась сцена в «Рабе любви», где мой герой вспоминает о Подмосковье, о природе средней полосы… Михалков предложил мне поимпровизировать, сел напротив и стал внимательно слушать. Когда я закончил свою импровизацию, он обернулся к Лебешеву: «Паша, ты можешь снимать?» — «А я уже все снял!»

Никита Михалков: «Очень много он вносил и в драматургию. Чаще всего драматургия движется сама по себе и приводит к воплощению своему пластическому. А мы часто двигались от пластики — и менялась драматургия, появлялись новые сцены, какие-то уходили вовсе…»

Александр Адабашьян: «Что-то не нравилось, чем-то были недовольны, ругались, ссорились — но все наши споры происходили в основном во время обеда и на площадку никогда не выносились.