Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Аркалий! — он сорвал голос. — Маги, аркалий, мать вашу!

Зимин и Невзоров, оборвав плетения, защёлкнули цепочки, и лодка погасла, начав судорожно отплывать. Перемена случилась не вдруг, твари лезли ещё с полминуты, по инерции, а остались позади. Стрельба с берега смолкла. Стало слышно, как с бортов лодки капает вода.

Зонд третьей ямы остался на дне, но данные его ушли на приёмник. Овдокина искали до рассвета, насколько хватало смелости держать у воды хотя бы фонари. Не нашли ничего, ни тела, ни амулета, ни обрывка линя. Как с теми пропавшими судами, о которых рассказывали в Угличе. Ни одного тела с них так и не подняли.

На берег возвращались молча. Зимин баюкал руки с побелевшими, тронутыми обморожением пальцами, Невзоров сидел серый, постаревший за ночь лет на десять. Лычков смотрел на воду и складывал в голове то, для чего у него не хватало учёных слов. После первого же спуска твари принялись рыскать по дну, будто знали, что люди вернутся. К третьей яме они уже не рыскали, они ждали в засаде и ударили разом, единым кулаком, прицельно под лодку, и водолаза взяли не случайной хваткой, а как берут языка, рывком и без шума. Не даром Стрельцы-ветераны говорили, что Бздыхи умнее, чем кажутся. Возможно хотели обратить ныряльщика, чтобы понять людской замысел…

Так или иначе, бездумные твари так не охотятся. Так охотятся твари, за которыми кто-то стоит. И ещё одно не давало сержанту покоя, самое, пожалуй, поганое: гнёзда в сердце ямы стояли ровным кольцом вокруг большого посередине, избы вокруг площади, церковь в центре, и в этой ровности было что-то от строя. От гарнизона, разведённого по постам.

Барон Пожарский принял доклад в лагере под Муромом на следующий день. С командного пункта уже свезли карту сети и зондовые записи всех трёх ям; на стол легли мешок с Эссенцией, вынутой из положенных у берегов тварей, и мешок, из которого Лычков выложил отколотый кусок панциря Стриги. Под ракушечной коркой темнела пластина, на кость не похожая, скорее на хрящ, наросший поверх костяной основы. Брони такой у Бздыхов прежде не водилось, это Лычков знал твёрдо.

Докладывая, сержант по привычке ждал казённого разбора, сколько убили, сколько Эссенции сдали, отчего потеряли бойца. Барон слушал иначе. Он расспрашивал, как именно цепь шла по дну на второй яме, поперёк или вдоль русла. С какой стороны масса пошла на лодку и сходилась ли она с дальних гнёзд или поднялась из ближних. Как стояла колокольня относительно кольца изб и какая из ям горела на карте ярче до спусков. Такие вопросы задаёт не штабная крыса, понял вдруг Лычков, такие вопросы задаёт человек, сам деливший с тварьём один воздух.

Потом командир взял обломок панциря. Взял странно, не разглядывая, а ощупывая, пробежал пальцами по хрящевой пластине, по костяной подложке под ней, прикрыв глаза, словно читал кончиками пальцев то, чего не видно глазами. Положил обломок на карту сети, рядом с квадратным пятном, и надолго застыл над кольцом очагов, обнимавшим центральную отметку.

— Гляди, как легли, — барон обвёл пальцем кольцо отметок. — Густо по краю, узлом в середине. Гнёзда так не нарастают, сержант. Так их расставляют для охраны. Жнец там. К лысой бабке не ходи…

Лычков ничего не ответил. Сказано было то самое, что он всю обратную дорогу таскал в себе, не умея выговорить.

Выходя, Лычков обернулся с порога. Обломок панциря лежал на столе, тяжёлый, обросший ракушкой, и с него на бумагу натекла тёмная лужица. Сержант думал вовсе не о нём. Он думал о том, что у Овдокина под Угличем осталась мать и что хоронить ей будет некого.

Полог палатки упал за его спиной.

* * *

— И какая же?..

— А такая, Прохор Игнатич, что чтец наш сидит в каменном мешке, — Коршунов перестал скрести затылок и выпрямился. — В памплонской тюрьме, получив смертный приговор. Доигрался, голубь сизокрылый. Влез в дом тамошних коннетаблей, Бомонов, под чужим именем и дворянским титулом, разбогатеть хотел. Раскусили его недоумка. А у них, как и везде, за такое простолюдину одна дорога, на плаху.

— Когда казнь?

— В том и заковыка, княже, — барон подался ближе. — Мои люди купили писаря в тамошней управе и подняли бумаги. Судили чтеца тихо, за закрытыми дверями, без газетчиков, и приговор скорый — голову с плеч. А перевозку из тюрьмы назначили аккурат на день их большого праздника, Сан-Фермина, когда по улицам быков гоняют и весь город пьян до изумления. И что за дичь быков гонять?.. — задумчиво протянул он. — Так вот, везти приговорённого через этакую кутерьму, когда можно в иной день. Вот что мне не по нутру. И суд больно скорый, да тихий. Слишком много хлопот ради рядового жулика, и все хлопоты к тому, чтоб обошлось без лишних глаз. Чую запах подгоревшей каши: видать, узнал он у них в доме чего-то такого, с чем живым выпускать нельзя. А когда от человека хотят избавиться без шума, праздничная давка — первое дело.

— А чего тогда в камере по-тихому не прихлопнут?

— Бомоны род крупный, но не главный в Памплоне. Тюрьма не их, городская, и узник, пока сидит, под надзором Маркиза Памплоны, не их. Удави они его в камере, спросят с тюремщиков, пойдёт дознание, чужие глаза в их делах. А на перевозке арестант уже как бы ничей: тут тебе и быки, и пьяная толпа, и сотня случайностей. Бык поддел, толпа растоптала — поди разбери, чей умысел. Концы в навоз, в смысле, в воду, виноватых нет.

— Законные пути есть? — спросил я, заранее зная ответ.

— Никак нет. Выкупить нельзя, выдачи требовать не с чего, Наварра нам никто, и мы ей никто. Просить — значит подсказать, что человек кому-то нужен, и его удавят в камере той же ночью, наплевав на риски. Окно одно: брать в хаосе, на перевозке, в самой гуще праздника. День известен, маршрут мои соколики срисуют за сутки.

Расклад складывался простой и скверный. Единственный во всём известном мире чтец, ключ к врагу за искусственным Гоном, доживал последние дни в чужой каменной клетке, и вытащить его можно было лишь одним грубым способом — отбить силой посреди праздника. Всё во мне противилось такой работе тайком, но иного хода мне не