Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Он замер. Дышал со свистом, часто, и от него шибануло коньяком и стариковским запашком. Кричать он не стал, трус сперва взвешивает, нельзя ли сторговаться.

На пороге возник Матвей, кивнул: в коридоре пусто. Раиса коротко глянула на мужа, чуть сместила захват и придавила старику шею сбоку, там, где бьётся артерия. Аркадий обмяк через пару ударов сердца — не убитый, всего лишь погасший на минуту, как задутая свеча. Матвей закинул его на плечо, как куль с мукой, а она положила ладонь ему на плечи и увела всю троицу в изнанку.

Пассажиры по ту сторону теней замедляли её — не сказать чтобы тяжело, скорее хлопотно: мёртвое серое марево липло к чужому живому телу, цеплялось, тянуло назад, и волочь сквозь него приходилось внимательнее, чем себя одну. Старик в изнанке окончательно обмер, глаза закатились, и Раиса этому беспамятству только обрадовалась: живой пассажир в царстве теней норовит заголосить, а голос здесь манит то, на что глядеть не стоит.

Вынырнули на родовом кладбище за домом, в склепе, который резидентура Коршунова присмотрели заранее. Каменный мешок с толстыми стенами, ни окошка, ни щели, низкий свод над головой, и парочка чужих мёртвых предков вдоль стен. Снаружи покосившиеся плиты, плющ, тишина. Сюда не совались ни патрули, ни псы — мертвецам караула не полагается. Здесь можно было разговаривать в полный голос, и наружу не пробилось бы ни звука.

Матвей опустил старика на каменный пол, к подножию чьего-то саркофага. Раиса свернула колпачок флакончика с нашатырём и сунула ему под нос. Аркадия передёрнуло, он закашлялся, замотал головой, очнулся и, разлепив глаза, обвёл диким взглядом сводчатый потолок, латынь на плитах, паутину по углам. Сообразил, куда попал. И заскулил.

— Деньги, — забормотал он скороговоркой, цепляясь за слова, как тонущий за доску. — У меня деньги, много, отдам всё, скажу, где спрятано, только не…

— Помолчи-ка, — оборвала Раиса.

Она присела перед ним на корточки, вровень с лицом, и вынула из внутреннего кармана флакон тёмного стекла. Матвей тем временем достал магофон в особом чехле, чтобы тот не фонил магией на всю округу, и нажатием запустил запись. Князь распорядился ясно: слово в слово, под запись.

— Что это? — старик уставился на флакон, и зрачки расширились от нового, отдельного ужаса. — Это что… отрава? Отравить хотите?

— Не отрава, — Раиса свинтила крышечку. — Рот открой!

— Я не…

Матвей нагнулся и накрыл ему затылок широкой ладонью. Просто накрыл, без нажима. Рот открылся сам, как выдвигающийся лоток в кассовом аппарате.

Тенебромантка уронила на язык три капли. Состав разведчики Коршунова звали «Болтуном», и агенты, передавая флаконы из рук в руки, всегда прибавляли с ухмылкой: «…находка для шпиона». Сывороткой правды препарат не являлся. Правды он не знал и знать не мог; он всего лишь убирал из человека ту перегородку, что отделяет мысль от языка. Ту самую, которую трезвые люди ставят, а пьяные сносят сами, без всякой алхимии. Глушил настороженность, развязывал язык, делал человека болтливым и доверчивым сверх всякой меры. Действовал не мгновенно — несколько минут уходило, пока зелье растечётся по жилам.

Эти минуты переждали в молчании. Матвей замер у входа, а Раиса разглядывала старика и силилась понять, отчего его лицо смутно знакомо, хотя пересекаться им было вроде бы негде. Грузный, оплывший, упрятавший прежние черты в свежую бороду.

У Аркадия порозовели щёки. Зрачки распахнулись, во рту, видать, пересохло — он облизнулся. И заговорил сам, без вопроса, торопливо и почти ласково:

— Вы ведь нездешние, выговор слышу. С родины, да? Послушайте, я не злодей какой, я бумаги вёл, человек подневольный, мне велели — я исполнял, а кто бы на моём месте не исполнял… А вы, барышня, прекрасно сохранились для своих лет, право слово. Это я как закупщик говорю, у меня глаз намётанный…

И осёкся, сообразив, что комплимент вышел неудачнее некуда.

— Кому платил за товар? — спросила Раиса. — Через чьи руки шло?

Тут его и прорвало.

Он сыпал словами, захлёбывался, льстиво заглядывал ей в глаза и тянулся всем телом, точно к давней приятельнице, перед которой невтерпёж выложить накопленное. Сыпал именами вперемешку с банками и подставными конторами, через которые текли гильдейские деньги, фамилиями смотрителей долговых тюрем, бравших на лапу за списанного «горячкой» арестанта, дворянами, кто покупал «работников», кто отводил глаза, а кто и сам наведывался в лечебницы Фонда поглазеть на опыты. Раиса слушала, изредка вставляя короткий вопрос, сличая одно с другим, ловя его на противоречиях. Где имя не сходилось, переспрашивала, и старик, перепугавшись, что ему не верят, что вот-вот перестанут слушать и сделают то, чего он так страшится, поправлялся, уточнял, выкладывал ещё больше. Страх и зелье трудились в паре, как две руки одного палача.

— Скуратов, — сказала Раиса. — Константин Петрович Скуратов-Бельский. Где видел его в последний раз?

Старик закивал, аж щёки обвисли.

— Где он сейчас залёг, не скажу — я почти сразу ноги унёс из Содружества. Знаю одно, по старой памяти: живой товар Гильдия брала через Астрахань, на невольничьем торгу, тем же путём, каким их из-за Каспия гнали. И не только для опытов брала. Кого покрепче да с даром — тех закупали отдельно, и под под магической клятвой растили под себя: послушных бойцов, исполнителей, кого хочешь. Рынок этот — золотое дно для того, кто остался без людей и хочет завести новых, тихо и без лишних глаз. Распорядитель там сидит, по прозвищу Сардар Тагиров, через его руки всё и шло. Потяните за Сардара — потяните и за Константина Петровича: если он силу заново сбивает, он туда вернётся, больше неоткуда. А куда сам подался… не поручусь, но был бы я на его месте и искал, под чьё крыло забиться, пошёл бы к тем, кто Платонова на дух не выносит и при казне. После минской трёпки рижский князь, сказывали, как раз таких и привечает…

Тенебромантка переглянулась с мужем, и Матвей едва приметно опустил подбородок: записал, чисто. Значит, ниточка ниточка нашлась, а уж этот клубок Коршунов размотает до последнего витка. Рижскую догадку старика она тоже придержала в уме: гадание не улика, но в умелых руках и гадание иной раз выводит к двери.

Главное было взято, как и требовал князь, и теперь оставалось только развязать узел и убираться восвояси.

Старик, однако, всё ещё цеплялся за разговор, пытаясь доказать свою полезность, и тем же захлёбывающимся потоком выплеснул