Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Всё знаю, Матвей. И всё равно сделаю.

Она шагнула к мужу, забрала его перепачканные ладони в свои.

— А ты уходи. Без шуток. Уходи сейчас, я тебя изнанкой выведу к дороге, а вернусь одна. Падать, так мне одной. Тебя под трибунал я не потащу.

Матвей долго на неё смотрел. В темноте кладбища глаза его подмигивали разными огоньками — медведь-богомол, дремлющий под человеческой кожей, ворочался где-то в глубине, чуя, что хозяину предстоит работа. Он много лет искал смерти и не нашёл, а после нашёл взамен смысл: встать между мерзостью и теми, кому за себя не постоять. И эта женщина, прошедшая ту же мясорубку, что и он, выжившая там, где сходят с ума, давно сделалась его смыслом целиком.

— Дура ты, — выговорил он наконец, и в хриплом голосе не было злости, одна нежность пополам с тоской. — Одной ей, вишь ты. Это ты без меня собралась под трибунал шагать?

Он мягко высвободил руку, поддел её подбородок широким пальцем.

— Вместе пойдём. И там, в спальне, и потом, дома, перед князем — вместе ответ держать будем. Я с тобой слишком многое прошёл, чтобы ты меня в самый важный час под кустом оставила. Не выйдет, Рая. Веди.

Она на короткий миг прижалась лбом к его груди, тёплой, живой, пахнущей землёй и потом, и отпустила.

— Тогда тихо, — сказала. — Помни про охрану.

Возврат в дом дался труднее ухода. За время их отлучки караулы сменились, патрули прошли новый круг, и Раисе дважды пришлось перекраивать путь по изнанке, обтекая то одно бодрствующий пост, то другой. Спальня хозяина пряталась на втором этаже, в парадной части, и в ней теплился ночник. Раиса застыла в тени гардеробного шкафа, выглянула.

Немец спал навзничь, разметавшись, приоткрыв рот, и из горла его рвался сытый храп. Рядом, отвернувшись к стене, спала жена, укрытая до плеч шёлковым одеялом.

Раиса вытянула его одного. Тонкая работа — поддеть спящего, не разбудив, втянуть в изнанку прежде, чем тело сообразит, что стряслось, и перебросить в смежную гардеробную, просторную, с зеркалами и рядами вешалок. Матвей ждал там.

Немец очнулся уже в чужих руках, и успел сделать один судорожный вдох, чтобы заорать. Заорать ему не дали. Матвей вдавил ему челюсть ладонью так, что зубы захрустели, и наружу пробилось лишь мокрое, захлёбывающееся мычание сквозь нос.

Тенебромантка работала кинжалами из Сумеречной стали, как свежует опытный кожевник: неглубокими, тянущими надрезами по предплечьям, по бёдрам, обходя артерии, под рёбрами, где кожа тонка и каждый проход клинка отдаётся до кости. Резала медленно, давая телу прочувствовать предыдущий надрез прежде, чем ляжет следующий. Ни одного слова — всё было решено ещё на кладбище, а здесь оставалась одна грязная работа. Старик в склепе отделался куда легче, чем этот.

Немец выгибался, лягал паркет пятками, мотал зажатой головой и с каждым разом дёргался слабее. Кровь уходила из него ровно, без спешки, сбегала по Сумеречной стали, скапливалась под спиной, под ляжками, расползалась тёплой лужей по гардеробной и густела. Раиса нарпочно не добивала — давала истечь. Когда он перестал биться и только мелко трясся, а потом перестал и трястись, она разогнулась.

За себя она расплатилась в склепе, с Шереметьев. Здесь висел долг иного рода, который она взяла на себя сама, без приказа, самовольно, и всё же закрыла его сполна.

За стеной, в спальне, скрипнула кровать.

— Отто? — позвал сонный женский голос. — Отто, ты где?

На то, чтобы решить, куда девать тело, не осталось ни секунды — спрятать его было негде, да и некогда. Дверь гардеробной распахнулась. Видно, жена вообразила, что муж в приступе лунатизма заплутал среди вешалок. Уйти в изнанку Раиса не успевала.

Одним взглядом женщина вобрала в себя всё сразу: чужих людей, тело мужа на полу, кровь на зеркалах, и закричала так, что зазвенело в ушах.

Вопль был настоящий, во всю глотку, и он прошил спящий дом, как пожарный набат. Внизу гавкнули собаки, хлопнула дверь, по лестнице загрохотали сапоги.

— Уходим! — рявкнула Раиса.

Прятать тело больше не имело смысла. Оно так и осталось распростёртым на полу гардеробной, под вой жены, и в этом заключалась вся цена её самовольства. Лихачёва стиснула запястье Матвея и швырнула обоих в тень. Изнанка сомкнулась над ними в тот самый удар сердца, когда дверь уже летела с петель под напором ввалившейся охраны, когда передовой часовой вскидывал карабин, ловя на мушку пустое место, где они стояли мгновением раньше. Палить было не в кого, рубить тоже. Дом очнулся слишком поздно, чтобы их перехватить, и всё же достаточно рано, чтобы застать на месте преступления двух людей в балаклавах.

Они пронеслись вихрем по дому и вынырнули далеко за оградой, у тёмной обочины загородного шоссе, где их дожидалась машина с резидентом за рулём. За спиной, над крышей особняка, занимались огни, заметались фонарики, зашлись лаем псы.

Резидент обернулся на зарево, потом на них, и лицо у него вытянулось. По плану они должны были уйти тихо, не разбудив и мыши, а за оградой полыхало, выло и металось так, будто там не ликвидировали одного беглого ублюдка, а спалили целое посольство.

— Что у вас стряслось⁈ — спросил он негромко, заводя мотор.

— Лишнего сделали, — честно ответила Раиса, забираясь на заднее сиденье. — Доложишь Коршунову как есть. Немца, что прятал Шереметьева, больше нет. Это на нас, не на тебе.

Агент помолчал, переваривая. Он понимал, чем пахнет случившееся, не выговором, а большими неприятностями.

— Ваше дело, — сказал он наконец, выруливая на шоссе. — Моё — довезти. Но барон с вас за такое голову снимет, а князь — с барона.

— Знаю, — отозвалась тенебромантка, прикрывая глаза.

Она привалилась к плечу мужа и обмякла. Магофон с записью лежал у Матвея во внутреннем кармане, храня весь след к Скуратову-Бельскому, в который Коршунов теперь вцепится мёртвой хваткой. Поручение князя они отработали безупречно.

С остальным вышло хуже. Брошенный труп влиятельного немца, кричащая свидетельница, самоуправство без приказа, да ещё так наследили… Если Габсбург поймёт, чьи именно люди явились к нему, выйдет совсем скверно.

— Знаешь, что хуже трибунала? — подал голос Матвей, глядя в темноту за окном.

— Что?

— Ничего, — он накрыл её ладонь своей. — Потому и пойдём на него вдвоём. Всё веселее, чем поодиночке