Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Говори, — повторил я.

Он поднял на меня глаза, и в них стояла такая мука, что мне на миг стало не по себе.

— Она берега теряет, князь. Раньше — нет, а теперь теряет, — Матвей сглотнул, подыскивая. — Раньше как было. Цель есть — подошла через тени, прирезала, ушла. Чисто, быстро, никаких следов. Этому её учить не надо, это она лучше всех умеет. А там, в Берлине… она не так сделала. Старика этого, Аркадия, она не убила. Она его… долго. Тянула, сколько могла. И немца не зарезала разом, как прежде. Запытала.

Он замолчал, набирая воздуху, как перед тяжёлым.

— И ведь не впервой, князь. Сейчас только громыхнуло на весь Берлин, оттого и попались, а до того… был раз, был другой. Помельче, потише, но нутро то же самое. Она их теперь не убивает, а рассчитывается с ними, медленно, чтоб каждый успел понять за что умирает. Она и судья, и тот, кто приговор приводит. А это уже не работа, князь. Её саму это грызёт изнутри, и чем дальше, тем хуже.

Слушая, я по привычке собирал картину из недосказанных кусков, не выпуская наружу ничего. Кусков головоломки было немного, и складывались они скверно. Фонд перемолол её и выплюнул обратно уже не вполне человеком. Аркадий же — тот самый, кто когда-то отправил её туда, купив в долговой тюрьме, как скот на бойню. Мир, который тебя ломает, оставляет внутри избыток боли, и боль эта рано или поздно ищет, куда выйти; проще всего ей хлынуть на того, в ком узнаёшь собственного мучителя или такого же, как он. Раису в Берлине и прорвало. Кромсая ублюдков, она отбирала у них власть над чужой судьбой, какую когда-то имели над ней самой. Таким образом она хоть на минуту переставала быть жертвой и становилась той, в чьих руках теперь лежит чужая жизнь.

Породу эту я знал. Встречал в прошлой жизни, среди собственных воинов: вернётся боец из плена цел с виду, руки-ноги на месте, а внутри трещина, и годами её не разглядеть, пока в один день она не выйдет наружу. Один спивался тихо, год за годом. Другой замолкал намертво и уносил всё, что видел, с собой в могилу. Третий вымещал свою боль. Растягивал чужую смерть, отводил душу там, где хватило бы одного удара, и называл это про себя справедливостью. Вслух я не обронил ничего из этого.

Я смотрел на Матвея и видел не доносчика, выдающего жену, а мужа, который сам себя сейчас казнит за то, что пришёл. Руки его, способные дробить камень, висели вдоль тела беспомощно, пальцы то сжимались, то разжимались. Он сделал самое трудное, что мог сделать такой человек, — переступил через страх, что любимая сочтёт его предателем, ради того, чтобы её вытащить из омута. За это я зауважал его ещё больше.

— Ей помощь нужна, — закончил Матвей. — Я в этом ничего не смыслю, я боец, не лекарь. А вы помогли Гавриле, когда того после Астрахани трясти стало. И Федоту помогли после Минска. Помогите и ей. Прошу!

Долгое время я молчал, глядя в огонь. Потом покачал головой.

— Не я помог Гавриле и Федоту. Анфиса. Я только направил их к ней.

Сказал это не из скромности, хотя была тут и она, а потому, что, произнося имя вслух, я уже понимал, как поступлю. Девчонку-эмпата мы вытащили из той же гильдейской «лечебницы», что и саму Раису. Анфиса знала этот ад изнутри, и оттого вскрывала чужие душевные узлы там, где спасовал бы любой учёный лекарь. Она подняла Гаврилу из ямы, где по ночам ему снились невзорвавшиеся мины и мой Металлический вихрь, перемалывающий врагов в труху. Отогнала страх Ярославы, что месть превращает её в чудовище.

— То, что ты пришёл ко мне, — это нормально, — сказал я Матвею. — Ты за неё тревожишься, и сделал ровно то, что должен сделать мужчина, у которого жена тонет, а сама за помощью не пойдёт из гордости. Если бы берега начал терять уже я, я бы хотел, чтобы Ярослава меня остановила. Даже наперекор моей воле.

Метаморф отвёл взгляд, и плечи его чуть опустились.

— Надеюсь, она посмотрит на это так же, — проговорил он совсем глухо.

Я понял, чего он боится. Что Раиса сочтёт его приход ко мне за спиной предательством их с ней доверия. Развеивать этот страх я не стал — не было у меня такого слова, которое развеяло бы его наверняка.

— Иди, — сказал я. — Пришли её. И жди в коридоре.

Крестовский вышел тяжело, ссутулившись, и затворил дверь. Больше говорить нам с ним было не о чем.

Раиса вошла через минуту, и я сразу понял, что этот разговор будет потруднее. С Матвеем оказалось проще: он пришёл с болью напоказ. Раиса же встала передо мной наглухо застёгнутой, хотя под этой бронёй у неё всё ещё кипело.

— Садись, — сказал я, но она осталась стоять. — Как знаешь.

Я обошёл стол и встал напротив, так, чтобы между нами не было ничего.

— Дело военного, разведчика, любого бойца — устранить угрозу. Быстро, чисто, с наименьшими потерями для себя и для дела. Ты не пытаешь врага оттого, что тебе хочется поглядеть, как он мучается перед смертью. Ты его убираешь. Кара за грехи — работа суда. Земного, если до него дотягиваются руки, небесного, если не дотягиваются. Не твоя. В Берлине ты присвоила себе роль судьи. А твоя роль быть живым оружием. Оружие не судит. Оно бьёт туда, куда его направят.

— Красиво, Ваше Высочество, — отозвалась Раиса, и в голосе её прорезалась колючка. — Только из чужих уст это слушать странно. Вы сами себе не раз присваивали право карать, князь. Уваровых тех же вы под суд не отдали. Вырезали весь их род, до последнего мужчины. Своей рукой, замечу.

Удар был точный, и я его принял, не дрогнув. Спорить с тем, что Уваровых я положил сам, было бы неправильно.

— Положил, — согласился я. — За дело. Никон Уваров со своими родичами обманом сгонял беженцев в старый карьер и расстреливал ради наживы, десятками, а смерти списывал на Гон. Дворянский долг велит таким, как они, защищать слабого, а они выродились в бешеное зверьё и рвали тех, кого обязаны были беречь. Я устранил угрозу, — я шагнул ближе. — А как я их