Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

дело никому, и в этой черте Леклер видел разом комплимент собственной незаменимости и тонкий намёк: в случае провала виноватого тоже долго искать не придётся. Понял он это ещё месяц назад, когда герцог перевёл агентуру по всей Европе в режим затяжной войны и сам, лично, возглавил охоту. Колоссальный кристалл Эссенции, испарившийся с детройтской сцены, был трофеем чересчур жирным, чтобы махнуть рукой и списать в убыток. За такой камень иные дворы передушили бы друг друга, а герцог не из тех, кто упускает подобное из пальцев.

Беда была в том, что след умер.

Леклер знал это лучше многих, потому что сам вёл расследование и сам же уткнулся в стену. Кристалл увели из Детройта, и нить оборвалась в Буэнос-Айресе, посреди портального склада, где груз перегрузили и увезли дальше. Куда, не ведал никто. Физического следа не осталось. Концы ушли в воду в самом буквальном смысле, как уходили в неё корабли, о которых после никто не слыхал ни слова.

Восстановить остывший след можно было лишь одним способом, и способ этот встречался реже честного судьи.

Спасал положение человек с Талантом психометрии. Вся хитрость держалась на том, что у людей герцога имелся предмет. Там, в Буэнос-Айресе парижская резидентура подобрала пустой транспортный контейнер — тот, в котором кристалл проделал последний известный отрезок пути. Сам камень из него выгрузили и переложили в другую тару, увезли в никуда, физический след умер. А контейнер остался, и контейнер хранил память. Хороший психометрист или прорицатель с ретрокогницией, читающий прошлое вещей, считав металл и дерево, способен снять отпечаток того, кто принимал груз: лицо, направление, образ места. Не любая гадалка с картами годилась тут — именно подходящий специалист. А таких на всю Европу набиралось раз-два и обчёлся, и каждый давно сидел при каком-нибудь дворе, под замком и под стражей.

И вдруг — самоучка. Простолюдин, прибившийся к дому наваррских коннетаблей под чужим именем, разоблачённый и приговорённый. Редкий дар, никем не охраняемый, валялся в провинциальной тюрьме, словно кошель, оброненный на дороге. Европа была их полем — в том смысле, в каком сад принадлежит садовнику: вроде бы весь твой, а всё равно по ночам кто-то таскает яблоки. Агентура сидела здесь плотно и глубоко, корни пускала годами, и на этого Хоакина людей герцога вывели быстро.

План был прост, и простота его Леклеру нравилась. Завтра, в давке Сан-Фермина, когда город захмелеет, когда быки понесут по узким улицам толпу полоумных смельчаков, приговорённого повезут из тюрьмы. В этой кутерьме его и вытащат — тихо, в свалке, без шума и пальбы. Подготовленная машина стоит наготове в переулке, от точки до транзитного окна в Бильбао — короткий бросок, а там вон из Иберии, прежде чем хоть кто-то смекнёт, что мошенник вообще пропал. Перехватить и вывести.

Раздражало одно. Наваррцы, эти самые Бомоны, хотели приговорённого мёртвым. Чужой умысел путал Леклеру карты. Одно дело выхватить живого из-под жиденького конвоя, другое — поспеть раньше тех, кто гонит арестанта на убой и не уступит добычу живьём.

Царапал и смутный, недооформленный сигнал. Связной обмолвился, что последние дни по городу шуршат какие-то новые люди — не местные, не наваррцы, говор чужой, повадка чужая. Леклер покрутил эту мысль и отложил. Перед праздником город кишит приезжими, на Сан-Фермин сюда стекается половина континента, мало ли кто шуршит. Под рукой у него лучшая агентура Европы, выверенный отход, точный план. Какие-то залётные не в счёт.

Глава 6

Толпа в каменной кишке улицы стояла так плотно, что Федот Бабурин ощущал спиной чужие лопатки, а затылком — чужое дыхание. Бело-красное лезло в глаза отовсюду: рубахи, кушаки, свёрнутые в трубку газеты, поднятые над головами. Он привалился боком к вкопанному столбу ограждения, к толстым горизонтальным брусьям, между которыми взрослый проскальзывает, а бычья туша застревает, и делал то единственное, чему доверял в чужом городе, считал.

Сначала своих. Севастьян в трёх шагах слева, плечом к стене, лицо скучающее, как у выспавшегося гуляки. Макар и Дёмин выше по склону, ближе к повороту, где улица выводила на площадь Ратуши. Под рубахами у всех короткие клинки, на шее у каждого — тёплый камешек амулета связи, по которому резидентура с балконов сыпала ему в голову короткие доклады.

Потом чужих. Профессионала выдаёт не лицо, а взгляд. Трое в гуще бегунов смотрели не на ворота загона и не друг на друга, а на устье бокового проулка, где вот-вот должна была показаться повозка с приговорённым. Стояли врозь, держа между собой ровные промежутки, не толкаясь и не задирая соседей. Агенты дома Бомон, явившиеся прирезать узника в суматохе фестиваля. Федот отметил их и убрал в память, не задерживая взгляда.

Самой повозки Бабурин пока не видел. Её вёл для него наводчик: конвой только-только свернул с площади, шёл вверх по проулку, минута до устья. Честные стражники везли арестанта прямо к началу забега, подгадав так, чтобы телега выкатилась к трассе под самую ракету, в гущу давки. Они и не догадывались, что половина их же конвоя для вида курит и зевает по сторонам, а на деле отсчитывает те же секунды до мгновения, когда надо будет отвернуться.

В стенной нише, сбоку над головами, стоял раскрашенный образ святого. Дальше улица круто карабкалась вверх, а позади, под уклон, оставалась церковь. Толпа в третий раз затянула короткую молитву покровителю забега, и сотни свёрнутых газет качнулись к нему. Федот не молился. Он считал секунды. Окно на захват открывалось узкое, тридцать, от силы сорок ударов сердца, пока бычий поток встанет между всеми сторонами и повозкой, спутает планы и честной страже, и подкупленным, и убийцам.

Небо над крышами взорвалось сигнальной ракетой фейерверка. Внизу, позади, лязгнули ворота загона, и улицу затрясло. Двенадцать чёрно-бурых быков вынесло на подъём единой массой, копыта ударили по брусчатке россыпью, и грохот пошёл вверх по склону, как обвал. Бело-красная река впереди прорвалась воплем и хлынула, спасаясь от рогов. Пошло-поехало!

Этой минуты здесь ждали целый год и съезжались за ней со всего света. Толпа хохотала и голосила на бегу, кто-то крестился, кто-то горланил песню, над крышами плыл колокольный звон, и страх в общем рёве мешался с восторгом.

— За дело, — обронил Федот в амулет и нырнул в свалку, на ходу натягивая на лицо балаклаву — прежде он бы слишком выделялся с ней в толпе.

Гвардейцы, последовав его примеру, рванули к тронувшейся повозке косым клином, расталкивая бегущих. До тёмного угла телеги оставалось шагов десять, когда