Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

На этой странице я задержался дольше прочих. За годы я научился читать сухие строки разведсводок ровно, не давая им пробить меня на поспешные поступки, потому что командир, у которого внутри всё переворачивается от каждой бумаги, долго не живёт и людей не сберегает. Здесь самоконтроль дался мне тяжело. Защищать слабого от сильного я считал не добродетелью, а единственным оправданием для того, у кого в руках сила, и человек, выстроивший своё благополучие на обратном, был мне поперёк горла. Поперёк всего, чем я жил и во что верил.

Настоящая смертность в Ракитном кратно превышала ту, что значилась в отчётах. «Прогрессивное хозяйство» оставалось прогрессивным лишь на бумаге. Люди там были расходным материалом, который дешевле загнать в гроб и заменить новым, чем беречь.

Отдельно от всего этого лежали деньги. Посредник по фамилии Шкурин, тот самый, что оплатил наём адвоката Чагина, слепившего подставной иск пяти помещиков против меня, оказался человеком Юсупова, купленным им со всеми потрохами.

Картина сошлась. Князь, что публично рыдает о благе Содружества и о грядущем голоде, лично оплачивает грязь, которую льют на меня в моих же землях. И он же лично, своими холёными руками и руками своего управляющего, мучает тех самых крестьян, чьё освобождение в прямом эфире называет дорогой к голоду. Вот он, скрытый интерес, который я заподозрил ещё тогда, у экрана. Юсупов боится не голода. Страшит его другое. Дай его крестьянам волю, и вся его модель осыплется в труху. Стоит она на дармовом труде: на плети вместо платы, на страхе вместо вольного найма. Без него всё хозяйство Юсупова встанет, а перестроить его на оплачиваемый лад он не сумеет да и не захочет. Оттого ему и выгоднее видеть меня проигравшим, чем правым.

— И Ракитное тут не один такой угол, князь, а образец, по которому поставлено всё княжество, — Коршунов повёл рукой, словно охватывая ею не одно имение, а весь Белгород разом. — Снаружи всё чинно: амбары полны, дороги укатаны, на площадях ни нищего, ни смутьяна. Только держится этот порядок не на законе, а на страхе. В каждой волости свой такой же хозяин с плетью, в каждом крупном селе — доносчик. Кто заартачился, того тихо ломают или вовсе сводят со двора, а сосед уже смекает за что и помалкивает. Суд у него скорый и показательный, чтоб прочим неповадно. Оттого в Белгороде и тишь да гладь, вот только тишь эта могильная, а не сытая. А в Содружестве за него горой все, кто держит людей в крепости: для этой публики он первый голос и живое знамя.

Поднявшийся было во мне гнев не вспыхнул ещё сильнее, напротив, всё внутри сделалось ровным и холодным, как клинок на морозе. Таких я перевидал в прошлой жизни без счёта — тех, кто прикрывает скотство красивыми словами о порядке, о благе, об устоях. Стоял у меня перед глазами один такой ярл с восточного побережья, державший дружину в страхе и звавший это железной волей, пока его же люди не вспороли ему брюхо за пиршественным столом.

И первое, чего захотело моё тело, прежде чем заговорил разум, — это сесть в машину, доехать до Белгорода и сделать с Юсуповым ровно то, что он делает на своей конюшне с другими. Чтобы он почувствовал, как плеть сдирает шкуру со спины.

Желание это я поймал на полпути и невесело усмехнулся. Получаса не прошло, как я втолковывал Лихачёвой, что убивать врага — ремесло, а причинять ему боль ради самой боли — проигрыш. И вот сам, едва дочитав про чужие зверства, уже примерялся проделать с Юсуповым то же самое: не затем, чтобы его не стало, а затем, чтобы он подольше помучился. Лучше Раисы я не был ни в чём. Только и того, что свой порыв успел поймать за шиворот, а она свой в Берлине упустила.

Следом пришла иная мысль. Нельзя. Белгород — не моя земля. Юсупов — суверенный князь, а не староста под моей рукой. Кулак, которым я привык решать дела, сюда попросту не дотянется. Дотянись он всё же, я подарил бы врагу лишь роль жертвы, мученика, на которого-де напал кровожадный узурпатор Платонов. Вдобавок я владыка Бастиона, а Бастиону прямая война против княжества заказана, это запрет, который не я придумал и не мне его рушить, пока я хочу удержать всё, что строю.

«Раньше я бы просто свернул ему шею, — подумал я. — И был бы кругом прав. И проиграл бы вчистую».

Сила, которой у меня в избытке, тут бесполезна, как меч против тумана. Бить надо тем оружием, которому я все эти годы учусь, стиснув зубы, потому что оно мне противно по самой моей природе: светом, цифрами, словом, сказанным при всём Содружестве так, чтобы Юсупову некуда было от него деться. Не кулаком в лицо, а так, чтобы лицо это отвратительно увидели все и сами отвернулись от него.

Я закрыл папку и положил на неё ладонь.

— Это пойдёт в эфир, — сказал я. — Когда представится подходящая возможность.

Так, чтобы материал причинил максимальный вред Юсупову.

Коршунов глянул на меня и медленно кивнул, и в глазах у старого разведчика мелькнуло понимание.

Теперь я знал, что за человек белгородский князь. И от этого осознания достать его напрямую хотелось ещё сильнее. Вот только руки у него де-юре чистые. Всё сделано через подставных, через Шкуриных и Чагиных, и бить там пока что не во что. У этой твари есть чужие руки, которыми она вредит мне, но нет лица, по которому можно врезать. Мне, человеку, всю жизнь решавшему дела прямым ударом, навязали игру в тени, которую я презираю всем существом.

Бессилия в этом не было, а растерянности и подавно. Была злость, холодная и собранная, та, что не выгорает за минуту, а копится и ждёт. Я умею ждать. Юсупов рано или поздно сам выйдет на свет — все они выходят. И когда выйдет, у меня уже будет наготове эта папка.

* * *

Явочная квартира пряталась на третьем этаже старого дома в тесном памплонском переулке, и из окна, отведи край шторы, виднелся кусок улицы, по которой завтра погонят быков.

Края шторы Анри Леклер не трогал. Он сидел в глубине комнаты, спиной к свету, и в третий раз перечитывал шифровку из Парижа, и ровные строки личного герцогского шифра смотрелись на ней почти оскорбительно.

Хильдеберт Восьмой не доверял это