Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Подтянувшись на одной руке, Федот оттолкнул врага прочь, перевалился через задок и рухнул в кузов, мокрый от крови и пота, с рассечённой щекой и гудящими плечами. Впереди, за прутьями клетки, вжался бледный испанец: до него оставалось два шага. Подниматься было некогда. Маг уже разворачивался к нему, и оба поняли разом одно: на этой прыгающей, гремящей платформе, вплотную, дальнобойные заклинания не помогут. Тут решала голая скорость.

Противник вжался спиной в стенку кузова, и на острие, в ладони от лица Бабурина, набух плотный сгусток огня. Маг плюнул им в упор. Уйти всем телом Федот не успевал и просто рванул чужое запястье вбок — огненный язык с шипением распорол воздух у самого уха, опалил висок и ушёл в пустоту, оставив на досках чёрную дымящуюся борозду. Мимо. На волос, но мимо.

Второго раза Бабурин ему не дал. Маг уже сводил пальцы, набирая что-то новое, когда гвардеец просто шагнул в упор, грудь в грудь, туда, где не размахнуться и не прицелиться. Поймал ту самую руку, скрутил её и вжал в чужой же бок, чтобы любое заклинание ушло магу под мышку, а не в Федота. Свободным локтем коротко и зло пробил французу в челюсть. Голова мотнулась, свет в глазах поплыл, набранный заряд осыпался с пальцев бесполезными искрами. И, не давая ему собраться, командир гвардейцев толчком плеча отправил противника спиной за борт.

Сорваться тот не сорвался, успел зацепиться пальцами за край и повис снаружи, вытянутый в струну, и торс с головой мотались над мостовой, что неслась в ладони под ним. Маг держался. Федот видел белые костяшки на доске, перекошенное лицо, шевелящиеся губы: тот всё ещё мысленно тянулся к недосказанному заклинанию.

Безжалостная реальность не дала ему такого шанса. Угол каменного дома возник сбоку внезапно, повозка прошла впритирку, и Федот скорее почувствовал, чем услышал короткий влажный хруст. Пальцы исчезли с доски, и борт опустел.

Бабурин втянул один обжигающий глоток воздуха. Передышки не вышло.

Дальше всё спрессовалось в одну секунду.

Отбившийся от стада бык, ошалевший от рёва и тесноты, с разбегу влетел башкой в борт повозки. Удар отдался в днище, где-то внутри телеги. Возницу сорвало с козел и бросило на брусчатку. Лошади, потерявшие и седока, и дорогу, занесли телегу боком на каменный памятник посреди улицы.

Федот почувствовал, как пол уходит из-под ног и телегу вздёргивает на дыбы. За миг до того, как её опрокинуло, он оттолкнулся и прыгнул прочь. Земля встретила его жёстко, но перекат смягчил боль и погасил инерцию. За спиной телега рухнула с грохотом, от которого заложило уши; клетку смяло о постамент, дверь сорвало с петель, и она, кувыркаясь, со звоном поскакала прочь по брусчатке.

Из перевёрнутого ящика, сквозь развороченную решётку, тараканом выкарабкался юркий узник. Жилистый, среднего роста, с разбитым в кровь лицом, он метнулся прочь на четвереньках, поднялся и побежал, не разбирая дороги. Тот самый человек, ради которого три силы схлестнулись друг с другом в это утро.

Уцелевший агент Бомонов настиг беглеца первым, рванулся за ним с поднятым клинком и тут же поплатился. Бычий поток, на который аристократы готовились списать смерть своей жертвы, отыскал палача. Зверь зацепил убийцу рогом под рёбра и потащил прочь, бешено ревя и мотая головой с нанизанным на рога телом.

Сам психометрист заметался в реке животных и людей, чудом разошёлся с одной тушей, шарахнулся от другой и нырнул было меж брусьев ограждения, спасая жизнь. За шиворот его выдернул Федот.

— Тихо, не дёргайся, живой будешь, — бросил он, перехватывая обмякшего от ужаса человека поперёк груди.

Сбоку подскочил не то один из убийц Бомонов, не то один из французов с ножом наотмашь. Федот, не отпуская узника, встретил его подошвой в грудь и отправил коротким резким пинком прямо поперёк траектории, по которой неслась очередная массивная туша. Француза подхватило и подбросило изломанной куклой, кушак мелькнул в воздухе, и через миг мертвеца смяло в мокрое красное месиво на камня.

— Севастьян, ко мне! Макар тащи этого, Дёмин прикрывай спину! — Федот уже считал своих и распределял, кому что делать, голосом ровным, без тени азарта. — Лео, где машина?

— Двадцать шагов вниз, у синей ставни, машина подаётся задом, — отозвались с балкона.

Гвардейцы протиснули обмякшего психометриста сквозь размеченную щель в частоколе, в тесный проулок, где уже стоял, урча двигателем, автомобиль с распахнутой дверью. Узника закинули внутрь, попадали следом, и машина рванула с места, прежде чем последняя дверь захлопнулась.

Уйти чисто им не дали. Остатки французской команды, двое уцелевших, сели на хвост на своей машине и погнали следом по узким улицам Памплоны к городским воротам. Из бокового окна высунулся ствол, и по корме застучали автоматные очереди; стекло пошло паутиной, пуля чиркнула по крыше. Катерина за рулём бросала машину зигзагами между брошенных лотков, опрокинутых столиков и не понимающих, что происходит, гуляк, уходила впритирку к стенам, а Севастьян, привалившись к разбитому окну, огрызался короткими очередями.

У самых ворот сапёр поймал момент. Граната ушла из его руки точно под колёса преследователя, разорвалась под днищем, и французскую машину подбросило, развернуло и положило набок поперёк улицы. Дорога позади опустела.

— Чисто, — выдохнул Федот и наконец расслабился.

Он пересчитал людей в салоне ещё раз, теперь спокойно. Дёмину рассекли предплечье до кости, рана уже затягивалась реликтовым ускорением; у Макара посинела скула; сам он чувствовал, как горит разодранная по камню кожа на боку и плече. Все на ногах, все свои, ни одного потерянного.

Психометрист на заднем сиденье трясся в ознобе, перепачканный чужой кровью с ног до головы. Отдышавшись, он скосил на спасителей цепкий, не вяжущийся с дрожью взгляд, тронул языком разбитую губу и щербато, обезоруживающе улыбнулся.

— Господа… я ваш должник по гроб жизни, — заговорил он торопливо, заикаясь от пережитого, а другой амулет-переводчик на шее Федота принялся за дело. — Вы не пожалеете, что вытащили именно меня. Я многое умею, я полезен, я очень полезен…

— Помолчи пока, — оборвал его Федот, не оборачиваясь.

Машина покидала гуляющий, праздничный город. Где-то впереди оркестр нелепо тянул весёлый марш. Позади, у арены, снова забухали ракеты — забег дошёл до тоннеля, толпа ревела. А в придорожной канаве осталась лужа, в которой смешались вино, кровь и затоптанные красные кушаки, и со стороны было не разобрать, где что.

* * *

Железная дорога росла как на дрожжах, и это не могло не вызывать противодействия.

Постучав,