Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Внедорожник имел три ряда сидений, и каждого пассажира Хоакин внимательно изучил, едва тронулись. Впереди, за рулём, сидела женщина — загорелая шатенка, собранная, баранку держала крепко, управляя машиной без рывков. Этой он отвёл место поскромнее: шофёр, в лучшем случае помощница при ком-то поважнее. Рядом с ней, на переднем пассажирском, привалился к спинке вполоборота длинноносый тип, неприметный, из тех, кого взгляд проскакивает не зацепившись; этого Хоакин записал в рядовые и тут же забыл.

Самого его усадили в средний ряд и стиснули с обоих боков. Слева вдавливал его в кресло детина в полтора обхвата, руки пёрли из рукавов так, что швы держались на честном слове, а автомат на коленях лежал небрежно, точно зонт-трость у праздного господина. Старший, рассудил Хоакин. Сила гнездится в самом крупном из стаи; закон простой и пока не подводивший. Справа сидел второй, жилистый и неподвижный, с прищуром бывалого стрелка, и за всю дорогу не проронил ни слова. А позади, в третьем ряду, в одиночестве, пятый, тот что кинул гранату, неспешно тасовал мотки провода и какие-то брусочки; пальцы у него ходили бережно, въедливо. Пальцы, по которым сын часовщика с одного взгляда читал ремесло, тонкое и смертельное разом.

Он ошибся во всех пятерых до единого. Убедиться в этом ему предстояло чуть позже, и весьма доходчиво.

А пока он взялся за работу. Первой в ход пошла лесть — наживка, на которую клевали и дожи, и тюремщики. Хоакин повернулся к детине под боком, к тому, в ком углядел вожака, и, углядев на его шее амулет-переводчик, заговорил с тем особым придыханием, какое приберегают для важных людей.

— Я с одного взгляда вижу, кто тут голова, а кто при ней состоит, — доверительно зачастил он. — У вас, любезнейший, лоб мыслителя и хватка человека, который привык решать чужие судьбы. Возьмите меня к себе, и ваш хозяин станет вдвое богаче, а вы при нём первым человеком!

Детина не повёл и бровью. Лицо его осталось ровным и пустым, будто Хоакин нахваливал мешок с цементом. Тогда психометрист раскинул сеть пошире и обвёл взглядом всех разом, не обделяя лаской никого.

— Какие лица, господа, какие выразительные лица, — он всплеснул руками, насколько позволяла теснота. — За последний год я объехал четыре знатных двора и три каторги и научился отличать сброд от мастеров. Так вот, сброд я чую за километр, а здесь вижу истинных мастеров своего дела. С мастерами всегда есть о чём столковаться.

Двое переглянулись и обронили пару слов на чужом наречии — твёрдом, рокочущем, с раскатистым «р», из тех северных, которых Хоакин не знал и оттого опасался вдвойне. К нему слова не относились. Лесть растаяла в воздухе, не оставив вмятины. Он сменил её на лёгкий, шутейный тон, попробовал расколоть лёд хотя бы юмором.

— Если уж решили везти меня молча и угрюмо, — он развёл руками, — хоть намекните: на собственные похороны я еду или на чужие? От этого, знаете ли, зависит выбор тем для беседы.

Ни смешка, ни вздоха. Лёд не дрогнул. Тогда он спрятал улыбку и натянул маску оболганной невинности — голос осел, наполнился хрипотцей, в нём задрожала обида праведника.

— Поймите, я честнейшая душа, которую судьба окунала в грязь чаще положенного, — он прижал ладонь к сердцу. — Всё, в чём меня винят, поклёп от первого слова до последнего. Я и мухи не обманул. Ну, разве что пару герцогов, но те, право слово, сами напрашивались.

Жалость прошла насквозь, ничего не задев. Хоакин перевёл дух и зашёл с козыря потяжелее — с собственной цены. Раз жалость не работает, стоило попробовать разбудить их интерес.

— Везёте на продажу — везите бережно, — сказал он уже без слезы в голосе, по-деловому. — Я не мешок репы. То, что я умею, на любом торгу стоит дороже, чем вы все пятеро вместе с этой колымагой. Грех такой товар бить на ухабах.

Он выждал, ловя хоть искру интереса, и, не дождавшись, надавил сильнее.

— Один мой дар окупит вам целый год трудов, — голос его опустился до вкрадчивого. — Загубите меня в дороге, будете объяснять хозяину, как пустили по ветру состояние. Я бы на вашем месте сдувал с меня пылинки и поил тёплым молоком.

Худощавый стрелок справа зевнул, не потрудившись прикрыть рот. Это был единственный отклик на всю пылкую речь о баснословной ценности Хоакина Велы по прозвищу Эль Камалеон. Цена не сработала. Оставались деньги — простые, звонкие, понятные всякому.

— Назовите вашу цену, — он понизил голос почти до шёпота, доверительного, как при сделке. — Она есть у всех: у дожей, у кардиналов, у палачей. Не поверю, что у вас её нет. Поверю только, что вы её пока не сказали.

И это кануло в тишину. Тогда психометрист сделал последнюю ставку — попробовал стравить их между собой, расколоть глухую стену по шву, который, как ему думалось, найдётся у всякой шайки.

— Я же вижу: платят вам скупо, а рискуете вы за пятерых, — он качнулся к детине, понизив голос до заговорщицкого. — Несправедливо до слёз. И я знаю, как это поправить, причём не когда-нибудь, а нынче к ночи.

Детина неторопливо повернул к нему голову, оглядел сверху вниз, без злобы и без интереса, будто муху на стекле, отвесил лёгкий щелбан, и так же неторопливо отвернулся.

Ойкнув и потирая синяк на лбу, испанец усиленно размышлял. Вся жизнь в этом тёмном ремесле, и впервые весь его арсенал бил вхолостую. Ни одна наживка не цепляла: ни блесна лести, ни живец жалости, ни золотой голый крючок выгоды. Эти люди не играли в его игру. Похоже, объяснить им правила попросту забыли. Он умел читать каждого с одного взгляда. С этих пятерых он не считывал ничего, будто пытался разобрать чужой почерк в темноте, на китайском и к тому же вверх ногами.

Паранойя поползла вверх ртутью в нагретом стекле. Нормальные наёмники так себя не ведут. Наёмник жаден, болтлив, тщеславен, и ключик к нему всегда найдётся. К этим ключа не было. Глухие ко всему живому, вымуштрованные до оторопи, неестественно крепкие. Догадки полезли одна на другую, каждая поганее прежней. Работорговцы с севера, охотники за особым товаром? Для работорговцев слишком уж чисто работают. Тайный орден, что отлавливает носителей редких Талантов по всему свету? Коллекционер, готовый содрать с него дар заодно с кожей, не поморщившись? Воображение услужливо лепило к каждой догадке деталь пострашнее, и от