Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

и не взвыв железом. Дрожь не пропала, но осела до ровного рабочего гула, того самого, что сперва бьёт в подошвы, а через минуту перестаёт существовать. Состав одолел весь отрезок, мягко притёрся к тупику и замер, урча вполголоса, будто сытый зверь над миской.

В цеху сделалось тихо. Бирман снял очки и сухо кивнул — у него это означало высшую степень похвалы. У Фишера же тряслись руки. Я зацепил это краем глаза. Тряслись они не от давешнего страха за гибнущее дело — от восторга. Человек столько лет держал свою задумку взаперти, и вот увидел, как она катит по рельсу собственным ходом. Манфред стоял, не отрывая глаз от машины, губы у него подрагивали, но ничего не говорил. Потом всё же нашёл слова.

— Простите, Ваше Высочество, — он шагнул к ещё тёплому кожуху тепловоза и неловко тронул его ладонью. — Столько лет ждал и теперь не знаю, кого обнять первым — вас или машину.

— Её, Манфред, — хмыкнул я. — Я не урчу.

Особых церемоний разводить не стал. Срок награждения придёт позже. После тестового прогона всего состава, когда я выкачу готовую машину перед недоверчивыми соседями и ткну их носом в тягач, который не подохнет от первой же горки, а сам доползёт до цели. Такая железка убедит их крепче любой моей речи. Я уже знал, где её предъявлю, а до тех пор работы было по горло.

Хорошая всё же вышла машина. Не льстит, не интригует, взяток не даёт. Будь она человеком, я бы давно сделал её министром.

— Тянет недурно… — пробормотал я, шагнул к стенду. — Поглядим теперь, как она запоёт под полной выкладкой. Бирман, готовь ещё пять пустых платформ. Потянет пять, потянет и пушки. А пушки потянет, соседи сделаются на диво сговорчивы.

* * *

В дальнем конце длинной залы висел портрет, и князь Юсупов, проходя мимо, по застарелой привычке отводил глаза. В этот вечер он не отвёл. Опустился в кресло, пристроил трость к подлокотнику и позволил себе то, чего обычно себе не позволял: поднял взгляд к писанному маслом лицу на портрете.

Предок глядел поверх потомка, сквозь него, в какую-то точку за стенами Ракитного, и в тёмном лице стояло выражение, перед которым роду положено было благоговеть. Николай Борисович не благоговел. Он ощущал ровную досаду, давно остывшую до комнатного тепла.

Час назад он участвовал в очередном эфире. Спорили с так называемыми экспертами о крепостных, о воле, о праве владеть людьми. Прошло как по маслу. Голоса он не повышал и слюной, в отличие от иных горячих, не брызгал — мягко похлопывал в ладоши заботе о простом народе, поддакивал, что времена-то меняются, и без всякого нажима сводил высокие слова к цифрам: убытки, недоимки, хлеб, который кто-то ведь должен растить, пока благодетели рассуждают о свободе. Слушатели вязли в его цифрах, как сапог в раскисшем просёлке. На людях он был столп Содружества, рачительный хозяин, к чьему слову склоняются пять княжеств. Здесь же, под портретом, в гулкой тишине дома, притворяться было не перед кем.

Род его когда-то гремел на всю Сибирь — маги, от чьих имён в трёх соседних княжествах крестились. А вот этот, на портрете, дед его деда, вознёс род на вершину и с неё же его и обрушил. Два века назад он положил собственную жизнь, заслонив собою тысячи безвестных чужаков. На том весь род потом и стоял — на чужой спасённой мелюзге да на древней славе. Одна жизнь за тысячи чужих. Подвиг, о котором в семье поминали только шёпотом, привставая со стульев.

Николай Борисович разглядывал портрет и прикидывал этот размен на счётах, как предприниматель. Предок отдал жизнь, кровь, будущее рода. За кого? За чернь, которая и фамилию-то его к утру забыла. Князь искренне не понимал этой арифметики: отдать целое за множество нулей и гордиться полученной суммой. Славу потомкам оставил — её на хлеб не намажешь; а сибирские земли проворонил, и достались они потом людям похитрее да поудачливее. Род покатился под гору. Долгое сползание, потеря земель, переселение на чужую землю, к Белгороду, где Юсуповы и осели, порастратившись, на жалком огрызке былого величия.

Поднимал всё это он сам, не подвигами и не громкими жестами, а железной хваткой. Чахнущее имение он перековал в работающую вертикаль: свёкла на полях, своя мельница, свой сахарный завод, своя охраняемая дорога, свой выход на большие рынки. Соседей покрепче подмял, тех, кто послабее, прибрал к рукам. Белгород отстроил заново, и отстроил на единственном, что держит порядок надёжнее любой клятвы: на страхе и своевременном доносе. Донос он ценил выше присяги. Присягают раз и забывают; доносят же постоянно, из корысти и с огоньком — на такую «преданность» можно положиться. В собственных глазах он был не выродком великого рода, а первым за два столетия, кто бросил красоваться и занялся наконец делом. Предок раздал главное за бесценок. Он, Николай Борисович, главное копил и исправно держал в кулаке.

Взгляд его соскользнул с портрета на дверь, за которой неслышно ходила по дому супруга.

Светлану он взял в жёны молодой — из хорошего рода, хоть и захудалого, по голому расчёту и недорого, у родни, что нарадоваться не могли и такой партии. Привёз он её ещё живой. Прямая спина, своё мнение, на первых порах даже попытки это мнение произнести вслух. Голоса он на неё не поднимал ни разу — без надобности. Он просто год за годом обтачивал её, тихо, без нажима, без рывков, пока живая прямая спина не сделалась прямой от страха, пока своё мнение не выдуло сквозняком, а улыбка не затвердела до того, что от настоящей и не отличишь. Нынче она правила огромным домом без сучка и задоринки, как хорошо смазанным заводом; читала его норов по походке и улыбалась гостям так, что все хвалили радушную хозяйку. Образцовое имущество. Гордился он ею ровно и без тепла — гордостью барина, под которым ходит лошадь, давно объезженная и забывшая строптивый норов.

Сына он ковал иначе, грубее. Как-никак наследник.

Пётр пошёл в мать — уродился мягким, и эту мягкость отец вытравлял из него дотошно, терпеливо, точно гниль из доброй доски. Всё материнское в мальчике каралось холодно и без срывов: и жалость, и секундная заминка над чужой бедой, и предательская дрожь губ. За твёрдость отсыпали скупую похвалу и ни крохой больше. Один-единственный день засел в Юсупове прочнее прочих: в свои восемь лет сын нащупал главное правило