Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Порознь мы попробовали, — обронил Альбрехт. — Результат известен.

— Согласен, — Хильдеберт плеснул себе коньяку. — Вопрос в том, что мы можем друг другу предложить.

— Берлин предлагает то, что умеет: силу, оружие и политический вес. Железных псов, если потребуется. — Габсбург выдержал паузу. — И Клару фон Герсдорф.

Имя повисло в каминном дыму. Оба знали, что баронесса возглавляет отряд Арбитров. Оба знали, что Клара лояльна Берлину. Новостью было не имя, а то, что Габсбург выкладывал его на стол переговоров — предлагал к использованию.

— А Париж — де Монтескьё, — Меровинг ответил без паузы.

Ни то, ни другое не было новостью: назначения в Арбитры шли публично, и каждый из герцогов давно знал, чей человек сидит в отряде. Новостью было то, что обе фигуры впервые оказались на одной стороне доски. Клара командовала отрядом. Реми гасил чужую магию. Оружие, от которого не застрахован даже Архимагистр.

Габсбург замолчал. Пауза длилась три удара сердца, и за эти три удара оба произвели один и тот же подсчёт: Архимагистр-пиромант плюс Эфиромант, выжигающий чужую магию. Рычаг, который ни одному из них поодиночке было не провернуть. Вдвоём — совсем другая арифметика.

— Для запуска Арбитров нужен кворум, — Меровинга потёр подбородок.

— Потёмкин уже подступался. Голосов не собрал, — Габсбург качнул бокалом.

— Значит, требуется повод, который опрокинет голосование. Casus belli, при котором отсидеться не выйдет.

— Повод Платонов подбросит сам, — берлинец сцепил пальцы на колене. — Он иначе не умеет.

В этом герцог был, к несчастью, прав. Платонов поставлял поводы для конфликта с регулярностью фабричного конвейера и, судя по всему, делал это не со зла, а просто потому, что не считал нужным оглядываться на тех, кого переехал.

Хильдеберт откинулся, сложив кончики пальцев домиком, и прикрыл веки. Линии будущего союза уже выстраивались у него в голове, и произносить их было рано: Париж вкладывает хитрость, деньги, агентуру; Берлин — кулак, сталь и ястребиную репутацию, способную перетянуть нерешительных. Порознь оба набора проигрывали. Вместе складывались в то, чего обоим не хватало: стилет в одной руке и молот в другой.

— И ещё кое-что, — голос Меровинга упал на полтона. — Внутри самого Содружества сейчас неспокойно. Платонов ломает устои дворянства через колено. Далеко не всем это по нраву. Князья Вадбольский, Долгоруков, Одоевская, Юсупов, Хилкова… И это лишь те, чьи имена на слуху. Им не хватает оружия и средств. Нам не хватает рук.

— Канал? — спросил немец коротко.

— Рига. Ливонский князь фон Рохлиц. У него с Платоновым старые счёты, а из Риги до русских земель рукой подать. Перевалочный пункт, о лучшем не просить.

Это была его территория — чужие руки, чужая мотивация. Габсбург подобные методы презирал, однако презрение слабело на глазах, как слабеет брезгливость у голодного.

— Занятная схема… Ваша специальность, герцог. — процедил Габсбург, и по лицу его было видно, что вкус ему не нравится.

— Тем и ценен союз, — Меровинг отсалютовал бокалом.

Ещё полчаса они обговаривали детали. Механику будущего кворума по Арбитрам не трогали — слишком рано, слишком много переменных. Довольно было того, что рычаг существовал, люди на местах стояли, и когда повод созреет, на рычаг останется надавить.

Недоговаривали оба. Меровинг ни словом не обмолвился об истинной цели парижской игры — о Колоссальном кристалле Эссенции, чей след оборвался в Буэнос-Айресе; охота, о которой знают двое, уже не охота. Габсбург не доверял французу дальше рукопожатия и держал в рукаве свой запас: имена, которые не назвал, связи, о которых промолчал. Братства между ними не сложилось и не могло сложиться; сложился холодный, расчётливый союз двух проигравших против общего врага, и опасен он был тем, что спаял воедино силу и хитрость, терпевшие неудачу порознь.

Поднялись одновременно. Меровинг протянул руку, Габсбург пожал её коротко, без давления. Дверь за французом закрылась первой.

Оставшись один, немецкий герцог застегнул пиджак и двинулся к лестнице. На ступенях кольнуло что-то неоформленное — слишком легко всё сложилось, слишком вовремя. Он мотнул головой и вышел в промозглый вечер

У соседнего здания французский герцог садился в машину и ловил себя на том же ощущении: всё прошло слишком гладко, словно кто-то заранее смазал петли на каждой двери. Впрочем, гладкость была его собственным ремеслом, и в чужой он по привычке углядел отражение своего почерка. Ощущение погасло.

Машины разъехались. Женевское озеро мерцало вдали, равнодушное к обоим.

* * *

Хоакина Велу привели ко мне на третий день. До того его допрашивали, кормили, мыли, переодели в чистое. За два вечера из испанца вытянули достаточно, чтобы я получил готовый портрет — не внешности, а характера, привычек, страхов и слепых пятен. Портрет достаточно занимательный.

Теперь психометрист стоял посреди моего рабочего кабинета и оглядывался так, будто приценивался к чужим серебряным ложкам. Невысокий, жилистый, с карими цепкими глазами; щербатая улыбка блистала на лице. Мои люди выдали ему простую рубашку и штаны, но Хоакин обращался с ними так, будто получил костюм от портного: расправил воротник, одёрнул полы, подтянул пояс и развернул плечи. Одежда не изменилась, изменилась осанка, и из зеркала, будь оно в комнате, глядел бы уже не арестант, а бедный, но вполне приличный идальго. Пальцы его, длинные и подвижные, одинаково годные для карточного стола и для проникновения в чужой карман, бегали по пуговицам рубашки без остановки. Нервничал, не понимая, зачем его увезли на другой край света.

Коршунов подпирал стену позади со скрещёнными руками. Лицо у него было как у кота при виде мыши.

Кто сидит перед ним, Хоакин не знал — во всяком случае, не до конца. Он видел кабинет, дорогие мелочи, охрану за дверью и рослого молодого мужчину в хорошей одежде, глядящего на него без суеты и без раздражения. Этого хватило.

— Ваша Светлость!.. — испанец склонил голову ровно настолько, чтобы изобразить почтение, не уронив достоинства; голос вышел гладкий, с тёплым южным акцентом.

— Бери выше, — равнодушно отозвался я.

— … Ваше Высочество! — тут же нашёлся собеседник, но удивление в его глазах висело несколько секунд. — Позвольте выразить благодарность за спасение. Мои скромные таланты — к вашим услугам.

— До твоих талантов мне дела нет, а вот до твоего Таланта…

Я позволил фразе повиснуть в воздухе. Он воспринял паузу как приглашение, и взгляд его