Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Тремя минутами позже вошёл герцог Хильдеберт VIII Меровинг. Рядом с Габсбургом, грузным, широким, от которого в комнате делалось тесно, француз выглядел так, словно весил не больше собственной тени: скользящий шаг, полуулыбка, тёмно-серый костюм без единой складки после долгих часов тряски альпийским дорогам. Кресло он выбрал не напротив, а чуть сбоку, под углом — дипломат его выучки до последнего избегал лобового столкновения, пусть даже в расстановке мебели.

— Герцог, — француз принял протянутый бокал, и одним этим жестом десять минут церемониала отлетели к чёрту.

Другой на его месте опасался бы яда, но Хильдеберт ничуть не сомневался в качестве дорогостоящего артефактного кольца на своём пальце, защищающего своего носителя от любой отравы.

— Герцог, — Габсбург поднял свой, чокаться не стал.

Оба знали, зачем приехали, и оба предпочли бы этого избежать.

Франко-германская вражда принадлежала к той категории застарелых ссор, участники которых давно забыли повод, но продолжали ненавидеть друг друга из спортивного интереса. Она была старше их обоих, старше их дедов и, вероятно, старше самих Бастионов. Париж привычно игнорировал любые собрания, где первую скрипку играли немцы, Берлин с брезгливостью относился к галльской манере решать дела чужими руками. В позапрошлый раз, когда Потёмкин собирал глав Бастионов обсудить угрозу со стороны Платонова, Меровинг не явился, а Габсбург требовал силового решения и ссылался на прецедент инфанта Альфонсо. Голосов тогда не набрали — русские правители Голицын и Посадник заблокировали решение.

Теперь ястреб и лис сидели друг напротив друга, и между ними лежала одна общая неудача.

— Я так понимаю, в Памплоне что-то пошло не по плану, — начал Габсбург. Не вопрос — констатация.

Меровинг приподнял бровь. Берлинская разведка работала исправно, и притворяться, будто испанский промах остался незамеченной, было бы оскорблением для интеллекта их обоих.

— В Памплоне случилось досадное недоразумение, — Меровинг крутанул коньяк в бокале. — Мою группу опередили. Нужного мне человека увели из-под носа и перебили всю команду.

— Одним словом, — Альбрехт сцепил пальцы, — вы проиграли.

— Я не выиграл, — поправил Хильдеберт с улыбкой, в которой не было ни грана тепла.

Габсбург промолчал, хотя в другой обстановке указал бы французу, что разницы между этими формулировками примерно столько же, сколько между «утонул» и «не доплыл».

— Впрочем, у вас тоже не задался месяц, — голос Меровинга загустел. — Барон Отто фон Липпе-Детмольд, кажется? Убит в его собственном поместье, что лежит в вашей юрисдикции. Ах да, и вместе с ним ещё один покойник — бывший администратор той самой Гильдии, которой Платонов объявил войну. Мне продолжать?

Габсбург побагровел. Не от стыда — от злости, что француз знает подробности, которые его люди намеренно скрывали.

Притворяться, что у каждого всё в порядке, не получалось: оба приехали с ожогами, оба видели чужие шрамы.

— Берлин, Памплона… — Хильдеберт загнул два пальца и уронил руку на колено. Привычная ирония из голоса испарилась, и осталась голая деловитость. — Русский князь стал слишком много себе позволять, не так ли?..

— Всё так.

Оба уже произвели этот подсчёт порознь, каждый в своём кабинете, задолго до Женевы. В Памплоне работали усиленные бойцы, а таких в нужном количестве и нужного качества использовали два хозяина на свете: Гильдия Целителей и князь Платонов. Гильдия разгромлена. Оставался Платонов. Да, его Бастион с недавних пор продавал услугу усиления на сторону, и за последние месяцы усиленных бойцов получили полдюжины правителей, однако ни один из этих правителей не стал бы ссориться с парижским герцогом. У Платонова для этого хватило бы наглости. С берлинским делом выходило и того проще: рядом с бароном Отто убит Шереметьев, бывший высокопоставленный член Гильдии Целителей, а Платонов объявил всей организации войну. Барон сотрудничал с Гильдией и поплатился за компанию.

— Платонов.

— Вероятнее всего.

Габсбург поставил бокал и подвинулся ближе к камину; залысины поймали медный отсвет огня.

— «Вероятнее всего» — формулировка для протокола. Между нами, герцог: вы верите в совпадение?

— Нет.

— И я нет.

Камин потрескивал. Молчание длилось секунд пять или шесть, и за это время оба переварили то, что привезли с собой из родных вотчин и что далось им тяжелее всего. Собственные провалы. Оба проиграли Платонову, а тот, судя по всему, даже не потрудился заметить, что залез на чужую территорию, потому что он вообще не снисходил до чужих правил. Бил в лоб, напролом, и удар доходил раньше, чем кто-либо успевал выстроить оборону.

Габсбург это чувствовал всей своей шкурой, привыкшей к одному ответу на любой вопрос: давить. «Железные псы» — элитная компания наёмников, частенько выполнявшая для него деликатные заказы, берлинские арсеналы, тяжёлая техника — Бастион, заточенный под войну, и единственный из четырёх германских, которому хватало воли применить силу.

А по соседству процветал Рейнский Союз — три Бастиона, которым следовало бы стоять с Берлином плечом к плечу и которые предпочитали стоять к нему спиной. Герцог Кристиан фон Ольденбург в Гамбурге гнал с верфей корабли для половины континента. Герцог Оттон IV фон Нассау во Франкфурте держал банки, через которые шли две трети европейских расчётов. Герцогиня Амалия Франциска фон Виттельсбах в Мюнхене торговала оптикой и точной механикой, и дела у неё шли так хорошо, что рисковать ими ради чужой войны она не собиралась.

Совокупной мощи хватило бы раздавить кого угодно, и ни один из правителей за все эти месяцы не пошевелил пальцем. Казна пополнялась, мировая возня их не касалась, и вся германская партия за пределами собственных границ держалась на одном Берлине — на амбициях, которые давно переросли его возможности. Под пыткой Габсбург не признал бы этого, однако из-за этого и сидел сейчас в женевском салоне, напротив француза, которого терпеть не мог.

У Меровинга взгляд на мир ложилась иначе. Грубая сила для него служила симптомом дефицита ума. Он привык мыслить ходами, чужими руками, проекцией силы вместо грубой силы. Де Понтиак годами ткал паутину в Детройте — она лопнула за месяц, когда Платонов вошёл в город с прямотой тарана. Агентура, посланная в Памплону числилась одной из лучших в Европе, и их переиграли пять мордоворотов с автоматами. А четыреста тридцать семь тысяч рублей, которые Платонов перед всем советом потребовал вернуть с парижского счёта, били Меровинга не по кошельку, а по репутации. Сумму он мог