Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Хоакин приподнялся на локте. Рубашка потемнела от крови, лицо выглядело землистым, и щербатая улыбка, которой он встречал любые передряги, на сей раз не появлялась.

— Дышишь? — спросил я.

— Задыхаюсь… — прохрипел он. — Аркалий. Снимите. Как кляп… в горле…

Он потянулся к цепочке, и я перехватил его руку.

— Лучше не трогай. Пока аркалий на запястье, никто не доберётся до твоего разума. Тот менталист знает о тебе. Браслет тебя закрывает. Потерпи.

Испанец замотал головой, пальцы задрожали, и выражение его стало таким, будто ему заткнули глотку и не дают продохнуть. Дар был частью его с одиннадцати лет, а аркалий глушил этот дар, как верёвка перехватывает горло. Я это понимал, и сочувствие к жулику, которого трясло на полу моего кабинета, было настоящим, но аркалий остался на месте.

Поняв, что я не собираюсь ему помогать, он начал действовать сам. Пальцы левой руки метнулись к аркалиевой цепочке, ногти впились в замок и содрали браслет судорожным рывком. Дар хлынул обратно, Хоакина выгнуло, глаза распахнулись, ничего не видя, и руки вслепую вцепились в первое, что попалось, — в мою ладонь, потому что минутой ранее я склонился слишком близко, проверяя, не потерял ли он сознание.

Я не сразу понял, что произошло. Думал — судорога, паника, попытка удержаться на плаву, а потом Хоакин начал выплёвывать то, чего знать не мог.

Его скрутило, зрачки закатились, и из него полились слова, горячечные, чужие, выдранные из древности вместе с корнями.

— Меч… рукоять, обмотка мокрая от крови, перстень упирается в гарду, он не снимает, никогда не снимает… вокруг крик и железо, и он спокоен, спокоен, как будто для него это обычный день… Три брата… Хродрик!

Я отдёрнул руку, но поток льющихся слов было уже не остановить. Мой императорский перстень, потемневший от столетий, с именами «Хильда» и «Астрид» на внутренней стороне ободка. Вот, до чего дотронулся испанец. Серебро гнало через него чужую память, как река гонит щепу в половодье.

— Женщина! Волосы золотые, тяжёлые… корона на ней ещё массивнее, чем на отце, и она… Астрид, её звали Астрид, она получила это кольцо после него… после смерти… императрица!

Серебро вмещало три отпечатка, и все три хлынули в Хоакина разом. Старый король у холодного моря, с грузом чужих смертей на руках. Его дочь, взявшая после отца кольцо и трон, неподъёмный груз. И моя вторая жизнь в новом теле.

— Развалины… камни, корни, тайник, он достаёт… он тот же! — Хоакин захлёбывался, срывая голос. — Та же душа, слышите, та же, одна… Хродрик, в чужом теле… Ты! Это ты!

Хоакин опрокинулся на бок, скорчился на полу, мокрый, трясущийся, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

— Прохор Игнатич, — голос Коршунова прозвучал ровно, без единой трещины, и это само по себе выдавало, как сильно он напрягся. — Что за чушь он несёт? Опять менталист вцепился? Прикончить?

— Погоди, Родион. Это всегда успеется.

Начальник разведки подчинился. Ладонь, которую он положил на рукоять пистолета, не двинулась. Имена «Хродрик» и «Астрид» ему ни о чём не говорили, зато он уловил тон. Тон человека, случайно сунувшего руку в осиное гнездо и нащупавшего там что-то невозможное. Родион не знал, что именно Хоакин вытащил на свет, но всё равно насторожился. Одно слово — профессионал.

Глубочайшая тайна, которую я берёг с первого дня в этом теле, лежала теперь на полу моего кабинета, отпечатавшаяся в полубессознательном жулике и моём начальнике разведки.

За две жизни я пережил десятки покушений, поединков и одну полноценную смерть, а величайший секрет вскрылся, потому что мелкий мошенник в полубреду схватился за ближайшую руку. Конспирацию всегда губят не заговоры, а нелепости.

В себя Хоакин пришёл минут через пять. Удар менталиста и чтение перстня, наложившись друг на друга, едва не спалили ему мозг, и выжил он, вероятно, лишь благодаря расстоянию до менталиста на том конце нити и скорости, с которой аркалий разорвал связь. На секунду позже чужой разум выжег бы его дотла.

Усадив испанца в кресло, я подал воды. Коршунов принёс мокрое полотенце. Начальник разведки, который минуту назад предлагал прикончить испанца, теперь подавал ему полотенце с заботливостью хорошей медсестры. Противоречия в этом не было: Родион просто мгновенно переклассифицировал Хоакина из «угрозы» в «ресурс», а ресурсы полагалось содержать в рабочем состоянии. Хоакин утёрся, хлебнул, поглядел на нас глазами побитой дворняги и рефлекторно, как всегда, натянул на себя привычную шкуру.

— Бред, горячка, — забормотал он, отводя взгляд. — Я ничего не разобрал, в глазах померещилось, Ваше Высочество, такое случается при откате, мозг рисует картинки, как во сне, перемешивает, выдаёт абракадабру за правду, никакого…

Шулер врал привычно и гладко, с тёплым южным акцентом и виноватой улыбкой. Рефлекс, впечатанный десятилетиями: если застукали — ври; не помогает — ври убедительнее; совсем плохо — плачь, моли и кайся.

— Хоакин, — перебил я негромко.

Он осёкся.

— В той школе, где ты учился, я преподавал.

Улыбка застыла и медленно сползла с его лица, как макияж с упавшей в фонтан знатной дамы. Он понял. «Не лги мне». Последние несколько лет я сам играл чужую роль и видел его игру насквозь.

— Как пробудился твой Талант? — спросил я, сбив его с толку.

Хоакин прищурился.

— А то вы не знаете?

Знал, конечно. Анфиса вытащила из его разума эту историю ещё в первый вечер. Я хотел не историю, а кое-что другое: расскажет ли жулик, которого только что поймали на вранье, правду, когда ему дадут возможность соврать ещё раз. Молча смотрел ему в глаза и ждал.

Хоакин выдержал секунд пять. Потом отвёл взгляд, потёр левую ладонь, ту самую, с гладким старым ожогом, и заговорил другим голосом. Не гладким и не тёплым, а сиплым, с запинками, каким рассказывают то, что рассказывать не хочется.

— Мне было одиннадцать. Позапрошлый Гон, небольшая группа тварей прорвалась в черту Сарагосы. Мастерскую отца завалило, стена сложилась внутрь, потолочная балка легла мне поперёк груди. Я не мог двинуться, кругом дым, трещит дерево, жар снизу, пожар занимался откуда-то из подвала. — Пальцы его сжали край полотенца. — В правой руке по случайности оказался хронометр. Заказчик принёс его утром, старинный, дорогой, отец ещё при мне открыл крышку и сказал «красивая работа». Хронометр нагревался от огня, и я… я прожил его