Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

горячий след. Кейван предупреждён, знает, что его прочли, знает, что обруч у чужих. Нити, которые вытащил Хоакин: имя, московская квартира, внешность Могильщика, связь с Астраханью. По ним и пойдём.

Коршунов раскрыл блокнот и вернулся к записям.

— Квартиру в Москве ищем по образам. Это центр, если судить по обстановке. Я бы сказал, что Арбат, но район можно сузить. Через Астрахань попытаемся установить полную личность: Кейван там появлялся, кто-то мог запомнить. Могильщик, — добавил Родион. — Мы получили его примерный портрет, хотя до этого никто не знал, как он выглядит. Без имени шансы невелики, но попробуем, ядрёна-матрёна, попробуем…

— Работай. Круг знающих о Хродрике: ты и Хоакин, оба ограничены клятвов. Пусть так и остаётся.

Коршунов захлопнул блокнот и убрал во внутренний карман. Посмотрел на дверь, за которой в коридоре сидел связанный клятвой испанец, допивая чай и приходя в себя после двух ударов, чуть не стоивших ему жизни.

— Шулер, — произнёс Родион задумчиво. — Ладно. Посмотрим, что из него выйдет. Ваше… — он запнулся, и в этой запинке, длившейся полвздоха, уместилось всё, что он передумал за последние четверть часа. — Прохор Игнатич. Разрешите идти.

— Иди.

Дверь закрылась.

За окном темнело, и часовой на крыльце запалил фонарь, и жёлтый круг лёг на мокрые доски двора. Повернув на пальце перстень, я ощутил тёплое серебро, чуть подрагивающее, как бьётся пульс, если прижать палец к запястью. Имена на внутренней стороне ободка я знал наизусть: жена и дочь, мертвы тысячу лет, но перстень помнил их обеих.

Новые нити уходили в работу вместе с Коршуновым. По ним и двинемся. Ночь наступала, и впереди ждало много дел.

Глава 10

Сводка лежала на столе, и граф Меншиков отказывался к ней прикасаться, глядя на документы, точно на гадюку.

Жилин положил папку ровно, как клал всегда, сдвинул к левому краю столешницы, рядом с подставкой для визиток и стопкой счетов-фактур. Помощник выучил привычку шефа: входящие бумаги слева, исходящие справа, на середине пусто. Чистая полировка тёмного красного дерева между двумя стопками означала контроль, и Меншиков терпеть не мог, когда на ней что-нибудь оставалось. Помощник графа отступил к двери и замер.

Двумя пальцами Виктор Алексеевич подтянул папку, раскрыл, пробежал первую строку и вторую. Закрыл, сцепил пальцы перед собой и уставился в окно. Внизу, на стоянке, грелись на июньском солнце четыре тяжёлых тягача с полуприцепами, украшенные логотипом «Транзит-Содружество» на бортах: синяя стрела, рассекающая карту. Буквы на ближнем выгорели, и стрела выглядела тусклее, чем ещё год назад.

«Пилотный участок Угрюм — Владимир собран. Уровень и ось обеих колей сошлись в стыке. Щебёночная подушка утрамбована, шпалы уложены, рельсовое звено закреплено. К Мурому начата разметка трассы».

Несколько секунд Меншиков сидел неподвижно, и Жилин, не раз видевший это поведение, уже привычно начал отодвигаться к дверному косяку. Граф вскочил, стул отъехал назад, ударившись о подоконник, папка слетела со стола и веером рассыпалась по паркету, а кулак обрушился на столешницу так, что чернильница подпрыгнула и расплескала чёрную каплю по полировке. Визитницу смело на пол.

— Собрали! — выкрикнул Меншиков, и голос сорвался на верхней ноте, как бывало всегда, когда энергии внутри невысокого жилистого тела набиралось слишком много, чтобы выпустить её словами. — Собрали, мать его! Ты послушай, Жилин, ты послушай, что они там творят! Как будто меня тут и вовсе нет!

Помощник вжался в дверной косяк и молчал. За долгие году службы графу он научился различать оттенки хозяйского гнева и знал, что этот, верхний, самый горячий, не требует ответа. Ответ только подольёт масла в огонь, и тогда полетят уже не папки.

Виктор Алексеевич метнулся от стола к окну, развернулся, прошёл мимо кресла, не сев, рванул створку шкафа, захлопнул, прошёлся обратно. В метре шестидесяти двух роста помещалась энергия на троих: скулы заострились, тёмные глаза смотрели на Жилина снизу вверх, и помощнику хотелось пригнуть голову. Костюм от лучшего московского портного топорщился на лопатках, обтягивая напряжённые мышцы.

На третьем развороте граф замер у окна и упёрся ладонями в подоконник. Внизу, на стоянке, стояли его машины. Из четырёх окон кабинета три выходили на стоянку, и на каждом тягаче повторялся тот же логотип. Тридцать тысяч машин от Пскова до Благовещенска, базы в каждом втором княжестве, охрана в десятки тысяч стволов, конвои, кормившие половину торговли центра. Всё это вместе давало Виктору Меншикову то, ради чего он перешагнул бы через любого: когда князь звонил в «Транзит», он просил, когда купец хотел протащить груз через три княжества, он платил и ждал, а когда граница закрывалась, Меншиков звонил, и граница открывалась лично для него. Значимость! Значимость… Единственная твёрдая валюта, которую граф копил с тем же упорством, с каким белки зарывают орехи в лесу.

А теперь по земле, где стояли его склады, где колеи были протёрты его колёсами, где каждая таможня знала его имя, легли рельсы, и легли аккуратно, бесшумно, будто его и вовсе нет.

Ухватившись обеими руками за каминную полку, граф постоял, упираясь лбом в холодный камень. Дышал через нос, шумно, прерывисто.

За время стройки граф ударил по врагу трижды, разными способами. Ни один не попал в цель.

Оторвавшись от камина, граф подобрал с пола один из листов сводки, разгладил на столе и ткнул пальцем в строку. Палец подрагивал.

Первый удар шёл через главу Купеческой гильдии Содружества Рябушкина. Лозунг, который Меншиков запустил через подконтрольных ему купцов, был до красоты прост и до неприятности правдив: дорога пустит по миру тысячи людей, извозчиков, конвойных охранников, кладовщиков, грузчиков, всех тех, кто кормился за счёт колёс, зарабатывал горбом свои копейки, растил на эти деньги детей. Рельсы отберут у них хлеб и выбросят на улицу. Довод работал, потому что содержал часть правды, а это в руках умелого человека режет не хуже прямой лжи.

Расчёт строился на том, что гильдия подхватит лозунг, купцы понесут его в княжеские приёмные, а князья, напуганные перспективой голодных толп, сами надавят на Платонова. Первую неделю так и шло: Рябушкин, в обмен на кое-какие уступки, послушно вынес тему на заседание гильдии, торговые газеты подхватили, и в двух княжествах мелкие ямщицкие артели устроили сход, на котором потребовали от своих князей «оградить трудовой люд от рельсовой напасти».

Платонов не стал ни отнекиваться, ни отбиваться словами. Перебил лозунг делом. Глава его пресс-службы Самойлова выложила на всеобщее обозрение простую вещь, скучную, как бухгалтерская ведомость, и оттого весьма убийственную: поезд