Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Зарецкий прислал решение и партию геля: переработанная Дымянка, при контакте с водой расходящаяся во взвесь, которая выжигает некротические рецепторы тварей. Для Бездушных, что едкий дым в запертом помещении. Вместе с партией геля Зарецкий прислал две страницы инструкций, набранных мелким почерком. На полях стояла приписка: «При попадании в глаза промыть водой и обратиться к целителю. При попадании в рот вызвать целителя. При попадании на Бездушного вызвать огнемётчика». Юмор у Александра всегда был специфический.

— Не потравим реку? — тут же встрепенулся Огнев. — Там три деревни ниже по течению, которые живут рыбой. Если та передохнет, крестьяне нас на вилы поднимут раньше Бездушных.

— Для людей и рыб безвреден. Через сутки распадается. Зарецкий проверял, ни одна не сдохла.

— Люди тоже? — прищурился Златоусов.

— Я опускал руку в раствор на десять минут. Покалывает, не более. Крестьян не потравим, господа. Хорошо, что хоть рыба вам стратегически важна, — негромко заметил Синеус, — а то жизни моряков, помнится, важными не считались.

Златоусов и Дьяков смутились, Огнев хмыкнул, записал что-то в блокнот, кивнул.

Схема выдавливания Бздыхов на море обсуждалось подробно: концентрат сбрасывают точечно над гнёздами, гидроманты держат и гонят взвесь к окраинам затопленного городка, тварь идёт по коридорам улиц к огневым мешкам на мелководье. Под воду стрелять неэффективно, оттого и выгоняют наверх.

Потом разговор перешёл к глубоким ямам.

— До дна в центре тридцать метров, — обозначил Синеус. — Гель туда не дойдёт, а там самое плотное скопление. Нужно иное средство.

Он начал излагать, чем будут работать на глубине. Златоусов уточнил доставку и сроки, Дьяков спросил, не заденет ли лодки на поверхности. Вопросы были деловые, ответы конкретные, совещание шло своим ходом, и вскоре все остались удовлетворены.

Затем очередь дошла до лидера Бездушных.

— Центр — мой, — произнёс Синеус, и голос его стал чуть тише. — Глубоководную яму с церковью и площадь беру на себя. Полковники, ваша зона кончается по этой линии. — Палец прочертил на карте дугу, отсекавшую центральный узел от остального моря. — За неё не соваться.

— И как вы собираетесь один… — начал Златоусов.

— С удовольствием, полковник, — оборвал барон негромко, и где-то под спокойствием фразы блеснуло что-то такое, от чего командир костромского полка осёкся. — С большим удовольствием. На вашем участке хватит забот.

Офицер промолчал, откинувшись на стуле.

— Барон, — подполковник Панкратов поднял руку и, дождавшись кивка, заговорил медленнее обычного, — первый выпуск тренировочного центра готов. Прошли полный курс по новому стандарту. Если отдать им волжскую мель, тихий участок рядом с муромским полком, мы проверим всё, чем выучились. Терентьевские орлы их прикроют и покажут, как оно бывает по-настоящему.

Самокрутка вертелась в пальцах Синеуса. Карта перед ним была утыкана булавками, и он смотрел на ту часть, которую закрепил за собой.

— Волжский участок. Рядом с вашим полком, Никанор Дмитриевич, ни шагу дальше. К центру мальчишек не подпущу.

Терентьев кивнул.

Координация заняла остаток вечера, и для Синеуса это была единственная часть совещания, ради которой стоило собирать людей: кто где стоит, в какую минуту подаёт сигнал, какой частотой связь, что делать, если магофон замолчит. Прошедшие месяцы он вколачивал единые протоколы в шесть подразделений Стрельцов, и теперь впервые собирал их в одну операцию. Офицеры писали молча, не переспрашивая, и Синеус позволил себе подумать, что время потрачено не зря.

Через два часа кабинет опустел. Последним выходил Огнев; в дверях он помедлил, как человек, который хочет что-то сказать и ещё не решил, стоит ли.

— Потери прикидывали?

— Будут, — ответил Синеус. — Война без потерь бывает только в докладах, которые пишут после победы люди, стоявшие в тылу. Я обещаю другое: потери сведём к минимуму.

Полковник кивнул, без слова, и притворил за собой дверь.

К вечеру Синеус добрался до Угрюма. Прохор принял его в малой гостиной, тесной комнате с камином, двумя креслами и низким столом, на котором поверх карты стоял графин с грушевой наливкой. Комната годилась для разговоров, которые не выдерживают кабинетного освещения. Закат за окном уже загустел до сливового, и берёзы во дворе стояли тёмными силуэтами.

Сняв куртку и закатав рукава рубашки, Синеус сел и вытащил самокрутку. Пепельницу Прохор поставил заранее. Это означало, что брат знал его привычки.

Прохор слушал информацию о готовящейся операции, не перебивая. Пальцы постукивали по подлокотнику.

— Центр моря — мой участок, — продолжил Синеус, глядя не на брата, а на огонь в камине. — Командир колонии засел на самой глубине. Простых ребят туда не пущу.

— Знаю, — отозвался Прохор. — Читал сводки. Тот, кто засел в центре, вытянул колонию на уровень, которого за ними раньше не водилось.

— Не тупое стадо, — подтвердил Синеус.

Когда с делами было покончено, Прохор откупорил графин, плеснул обоим на два пальца наливки в рюмки и пододвинул деревянную доску с нарезанным копчёным окороком и квашеной капустой. Синеус выпил, крякнул, подцепил ломтик окорока на ржаной хлеб и прожевал его медленно, с закрытыми глазами. Разговоры свернули на куда менее стратегические, но куда более жизненные темы.

— Дрянь, а не табак, — Синеус повертел самокрутку, разглядывая её с выражением личной обиды. — Горчит, сыплется, дым жёсткий. Вот раньше, помню, из Виргинии возили знатный, тот хотя бы курился по-человечески.

— Ты бы вообще бросил эту гадость, — Прохор кивнул на дымящую самокрутку.

— От человека, который спит по четыре часа и считает это нормой, — Синеус ткнул в его сторону окурком, — лекций о здоровье я не приму. Лечи сначала себя.

— Спал бы больше, — Прохор потёр переносицу, — если бы Мишка не просыпался в три ночи с воплем, от которого охрана на первом этаже роняет винтовки. Лёгкие у парня будь здоров, тут я спокоен.

— А Ярослава?

— Спит ещё меньше моего. При этом утром выглядит лучше нас обоих, вместе взятых. Как это у неё работает, я до сих пор не разобрался.

Синеус засмеялся. Негромко, на выдохе, будто отвык от этого занятия. Прохор посмотрел на него, и что-то в его лице потеплело и одновременно заболело, потому что брат, которого он вытащил из клетки, сидел напротив, живой, с морщинами у глаз от хохота, и смеялся по-настоящему, не из вежливости и не для публики.

— Как тебе Владимир? — спросил Прохор, долив обоим наливки.

— Город