Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

до конунга не дорастает. Восьмеро придвинулись к братьям Мальцовым, кивали в такт, заглядывали в бумаги с одобрением людей, которые свою выгоду давно подсчитали и остались довольны итоговым балансом. Шестеро других купцов сбились в угол поодаль и переглядывались, как сговорившиеся стоять насмерть. Ещё шестеро сидели посередине, между двумя берегами, и вот их лица я изучал пристальнее прочих — решали сегодня именно они.

Поднялся первым не кто-то из несогласных, а сам Иван. Бить решил, видно, пока чужие доводы ещё не прозвучали.

— Вот наш гроссбух за минувший год, — ладонь Ивана прихлопнула толстый переплёт в потёртой коже, и он толкнул его на середину стола, всем на обозрение. — А рядом положу другие числа, чтобы каждый расслышал. Владимирские и костромские купцы торгуют между собой без единой пошлины с того дня, как Его Высочество снёс внутренние таможни. Их оборот за год удвоился. А наш где стоял, там и стоит: мы-то платим дважды, на въезде и на выезде, на каждой меже, и заведено так издревле.

Бородач дал своим словам осесть, прежде чем добить:

— Свобода — это хорошо, кто спорит. Да только сыт ею не будешь и в амбар не положишь. Удвоенный оборот, вот что стоит на кону.

Часть стола одобрительно загудела. Двое из середины качнули головами, и от меня это движение не укрылось. Принцип греет душу, выручка греет карман, и торговец подсчитывающий сальдо, давно усвоил, какое из двух видов тепла надёжнее.

Из угла несогласных, не торопясь, поднялся сухощавый человек лет пятидесяти — цепкий взгляд, бородка клином, ладони, смолоду привычные к чужому серебру. Лукьянов, купец второй гильдии, как значилось в сводках Коршунова. Поднявшийся определённо имел немалый авторитет, потому что зал, едва его руки легли на столешницу, подобрался и притих, ловя каждое слово.

— Мы свободный город, Иван Евграфович, — говорил он размеренно, без нажима. — Деды наши создавали этот город и этот совет не ради красоты, а чтобы не гнуть шею ни перед одним князем. Ни перед владимирским, ни перед рязанским, ни перед кем. Теперь мы, по твоим словам, входим в союз, а по правде нас поглощают. Его Высочество обещает самоуправление, и обещает, я верю, от чистого сердца. Только аудиторы для поездки к нам уже пакуют вещи, в точности как это было в Костроме и Ярославле. А там, помяните моё слово, Великий князь возьмётся решать, чем нам торговать и почём, — Лукьянов распрямил плечи. — А кончится тем, что собираться этот совет будет лишь затем, чтобы кивать чужим приказам.

Половина зала отозвалась глухими хлопками. Сергей Мальцов вскинулся, не дожидаясь, пока уляжется шум.

— Этот совет, Лукьянов, создавали наши с Иваном предки, а не твои! — Младший Мальцов привстал, скулы у него пошли пятнами. — Твой дед притащился к городу с возом сырых шкур, когда наши лавки тут уже стояли! Не тебе судить, ради чего его строили!

— Сергей! — Иван Евграфович с укоризной в глазах опустил ладонь на плечо брата и придавил, возвращая его на стул. Заговорил старший тише и медленнее, без надрыва, как у младшего. — Исидор Вавилович не глупее нас с тобой, и предки у него ничем не хуже наших. Город сложили не одни Мальцовы, — он развернулся к залу. — А про «проглотят» отвечу прямо. Нас и так рано или поздно проглотят, господа. Не Платонов — так Рязань, не Рязань — так Касимов надавит. Вопрос не в том, останемся ли мы вольными, а в том, под кем мы будем сыты.

Я слушал и держал язык за зубами. Не мой город, не моё голосование. В этот зал меня привело не право завоевателя, а нужда в их согласии, а согласие силой из людей не выдавишь — оно либо родится само, либо его нет вовсе. Надави я сейчас весом титула, и вместо союзников у меня окажутся затаившие обиду, готовые при первом удобном случае искать на меня управу на стороне. Всё это я уже проходил в прошлой жизни.

Отповедь Лукьянов выслушал спокойно, кивнул, будто отдавая должное достойному противнику, и зашёл с другой стороны.

— Всё так, Иван Евграфович. — Он повернулся вполоборота, чтобы держать в поле зрения и братьев, и зал. — Да только суть не в гордости. Суть в деньгах, раз уж ты выложил на стол свой гроссбух. Послушайте, на чём держится наша сила. Мы не принадлежим никому. Торгуем со всеми сразу — и с Владимиром, и с Астраханью, и с Пермью, и с Рязанью, и с Белгородом, — оттого что нейтральны, оттого что нет над нами хозяина, на которого точит зуб сосед, — Лукьянов загнул один палец, за ним другой, привычным жестом счетовода. — А войдём под Его Высочество, и в тот же день Астрахань, Пермь, Рязань и Белгород захлопнут перед нами ворота. Им рост Великого князя поперёк горла, и торговать с его городом они не станут, хоть ты тресни, — взгляд его упёрся прямо в Сергея. — Ты говоришь: «удвоим оборот с Владимиром». А я говорю: «потеряем четыре рынка, что кормили нас сотни лет». Да и не четыре, если считать по совести, а больше. Вот это и отрази в своей книге, рядом с удвоением.

Гул поднялся громче прежнего, и катился он не в пользу братьев. Иван свёл брови, набрал воздуха и не нашёл, чем ответить с ходу. Крыть было нечем. Обещанный Владимир всё ещё маячил журавлём в небе, а четыре соседних рынка лежали синицей в потной купеческой горсти, и эту синицу торговец отпускать не хотел. Трое из середины качнулись к Лукьянову, покосившись на меня. Их можно было понять: у кого обоз идёт в Астрахань или Пермь, тот за свой рынок держится крепче, чем за прибыль, обещанную где-то там, в неопределённом будущем.

Спор увяз. Братья гнули своё: Владимир, мол, с лихвой перекроет потерянные рынки, дайте только срок. Несогласные отбивались тем, что Астрахань и Пермь — рынки дедовские, надёжные, проверенные не одним поколением, а слова Платонова до поры лишь буквы на бумаге. Каждый был по-своему прав. И сдвинуть друг друга они не могли по причине простой и потому безнадёжной: говорили-то оба на языке выгоды, да только толковал его каждый по-своему. Я слушал третий заход одних и тех же доводов и понимал то, чего за столом не понимал никто. Купеческий спор не разрешить купеческими доводами. В таком тупике просидишь до глубокой ночи, перекладывая цифры из столбца