Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

кто не хочет, тот платит прямой земельный налог, но и тогда пусть работает на земле по-настоящему и кормит ею державу, а не снимает с неё одну только ренту, пальцем не шевельнув. И последнее, всякому, кто решит сняться на собственный надел, казна даёт подъёмные — живыми деньгами или ваучером на землю, чтобы воля уйти была настоящей, а не намалёванной на бумаге для красоты.

Я выкладывал не лозунги, а цифры, подпёртые полугодовой доказательной базой. Все шесть месяцев наблюдений я распорядился открыть для любого: не громкие слова, а таблицы, которые всякий грамотный человек волен взять и проверить сам. Пилот доказал своё, спорить с ним было больше нечем, и в тот же день я подписал указ: все крепостные девяти княжеств без исключения переводятся с оброка и барщины на аренду земли. Чернила легли на бумагу буднично, без всякой дрожи в руке. Доводилось мне переворачивать страницы истории и потяжелее этой.

Ягужинская запустила свою машину разом, по всем каналам, и работала та слаженно, словно хорошо смазанный затвор.

Суворин снял новые репортажи из пилотных помещичьих хозяйств. Вот условный помещик Суходрищев, что сохранил всю инфраструктуру, крестьяне его перешли с барщины на аренду, доход поднялся у обеих сторон. Подал Суворин это сухо, форматом нейтральной аналитики, где зритель доходит до выводов сам, и расчёт тут был верен: открыто меня хвалить Суворин не мог, иначе его сочли бы купленным.

Градский всё это время репетировавший со своей труппой пьесу для знатной публики, поставил её — про дворянина, что сбыл бесполезные ему земли, получил компенсацию, пустил деньги в дело и разбогател против прежнего житья. Пьеса пошла в Угрюме, а также гастролями во Владимире, в Муроме — везде, где есть театры и где сидит ровно то сословие, какое требовалось не запугать, а переманить на свою сторону выгодой.

Главный редактор Станислав Листьев в «Голосе Пограничья» завёл серию очерков «Земля и люди» — живые истории крестьян из пилотных деревень, с подлинными именами и подлинными успехами. Выходила не пропаганда, а живой человек, в котором читатель узнавал собственного соседа.

Блогер Виктория Веденеева сняла для Пульса ролик о молодом крестьянине, что впервые в жизни продал зерно по своей цене, а не по той, какую назначал барин.

Мой указ, за которым стоял вес девяти княжеств, дошёл до большинства людей через девицу, снявшую на магофон мужика с мешком зерна, и за сутки собрал больше просмотров, чем вся серьёзная аналитика Суворина разом. Будущим, понял я, станет править тот, кого молодёжь сочтёт наименее скучным. Меч против этого бессилен.

А после визитов в крупные города труппы Градского погрузились в фургоны и покатили по деревням — играть для тех, у кого нет ни магофона, ни Эфирнета. Театр дотягивается туда, куда не добирается ни одна газета, и говорит с теми, кто читать не умеет.

Отклик выплеснулся за пределы моих княжеств в первый же день. По всему Содружеству князья и дворяне принялись перемывать очередное безумство Платонова, и перемывали, надо отдать должное, на разные голоса. А Юсупов поднажал со своей стороны. Зашёл он, как водится, не в лоб.

— Реформа Великого князя Платонова погубит сельское хозяйство Содружества, — вещал белгородский правитель с экрана, ровно и веско, без единой ноты горячки. — Она подрубит самые основы общества, на которых всё держится веками, а дворянство пустит по миру.

О том, что он против крестьянской свободы, не прозвучало ни слова. Речь шла единственно об экономической катастрофе, о голоде, о разорении дворянских гнёзд. Ход был умный, и должное я ему отдавал. Рачительный хозяин всегда опаснее крикуна — он бьёт языком цифр, а не злобы, и за этим прячет свой подлинный интерес: дармовой труд, на котором держится всё его начинание. Цифры теперь были и у меня, и Юсупов это понимал, оттого и заспешил.

А под конец он ударил в лоб — впервые за все эти месяцы.

— Я зову Великого князя Платонова в Белгород Белгород на дебаты, — произнёс он, глядя в камеру, всё так же без нажима. — Через неделю, лицом к лицу, при всём честном народе. Без посредников и пустых таблиц, что летят к нам из-за тысячи километров. Пусть победитель Абсолюта выйдет и докажет людям, что его затея не пустит Содружество по миру. А я выйду и докажу обратное.

Глава 12

Меня вёз автомобиль — самодвижущаяся повозка без лошадей, на которую любой конюх моего века посмотрел бы с жалостью, а любой жрец сжёг бы от греха подальше. В иной день я бы в ней и подремал: к хорошему привыкаешь быстрее, чем хотелось бы признавать. Нынче дремать не давала тонкая папка на колене, что подпрыгивала вместе со мной на каждом ухабе разбитого белгородского просёлка. Коршунов копал под Юсупова месяц, копал умело и сложил сюда всё, что сумел добыть чужими руками на чужой земле: показания дворовых, выписки из заводских книг, искусственно заниженную смертность, имена тех, кто вошёл в ворота имения и обратно из них не вышел. Весь этот месяц умещался в папку тоньше, чем меню в приличном трактире, и читался, к сожалению, с куда меньшим удовольствием. По меркам сыска работа вышла крепкая. По меркам той войны, на которую я ехал, горсть пепла.

Я перебрал листы ещё раз, хоть и помнил каждый наизусть, и примерил их к чужому взгляду. Выходило скверно. Через несколько дней мы встанем друг против друга на глазах всего Содружества, и эту папку белгородский князь разобьёт одним ленивым движением тяжёлых век: клевета владимирского выскочки, состряпанные бумаги, подкупленные холопы, которым посулили вольную за нужное слово, оговор соседа, что давно облизывается на белгородские земли и теперь моими руками сводит старые счёты. Бумагу объявят подделкой, крепостного — продажным мерзавцев, и зал, где добрая половина живёт точь-в-точь как Юсупов, поверит этому с радостью, потому что верить в обратное им страшно. Цифры на бумаге не кровоточат, их легко вычеркнуть из памяти.

Нужно мне было иное — живой голос из самого нутра его дома, такой, что не спишешь на враньё врага. Копая под Юсупова, люди Коршунова нащупали не неудобный факт, а трещину в каменной кладке. Трещиной этой оказался человек, который знал в Ракитном всё, до последнего покойника, списанного на «горячку», и при этом ненавидел и боялся хозяина сильнее всей его крепостной дворни. Княгиня Светлана Анфимовна, урождённая графиня Каховская из Смоленского Бастиона, его собственная жена.

Доказательств самой ненависти Коршунов собрал немного, зато все