Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Внизу музыки почти не было слышно. Янтарное пламя в чашах настоящего тепла не давало, и грузному телу под балахоном делалось зябко. Магистр размял пальцы, поморщился. Колени ныли с утра, к ночи разнылись вконец. Шестьдесят с лишним лет берут своё, и ни один артефакт, ни одна вытяжка на основе Эссенции этого пока не отменили. Пока. Отменит иное, не эликсиры и не артефакты, а тот, кто ждёт по ту сторону.

У дальней стены, на грубом алтаре из необтёсанного камня, лежало Зерцало — большая плоская пластина из чёрного камня в оправе потемневшего серебра. Поверхность её не отражала ни пламени, ни сводов: в ней лениво ворочался янтарный туман, свивались спирали, а по тусклому небу за ними рассыпаны были тёмные звёзды, что свет поглощали, а не давали. Магистр приблизился и склонил перед пластиной голову, как перед престолом. Не как мастер перед станком — станок не глядит в ответ. Зерцало глядело. За этими спиралями дышала Каркоза, и из-за провисшей в раме завесы тянуло холодом тамошних вечных сумерек, где ждёт в жёлтых одеждах тот, чьё имя паства наверху и выговорить не смеет, а он, магистр, выговаривал про себя с любовью и трепетом.

— Веди, — бросил он через плечо.

Охранник у двери шевельнулся. Двигался он плавно и неправильно, будто шея поворачивалась чуть позже головы, и открытая левая ладонь висела вдоль тела, помеченная янтарной спиралью. Когда-то это был человек с какой-то фамилией; магистр давно её забыл, да и к чему помнить имя того, кто уже наполовину переступил порог. Теперь перед ним стоял сосуд, отданный Каркозе наперёд, годный держать дверь да тащить, кого велено.

Ввели посвящаемого.

Председатель Имперского Коммерческого Банка Рибопьер вошёл сам, хотя видно было, что ноги держат его с трудом. Высокий старик, сухой как жердь, лет на десять моложе магистра и выглядящий старше на двадцать. Дорогой костюм был сшит на человека вдвое крупнее. Человек этот ещё прошлой весной и был Эммануилом Рибопьером. Кожа отливала той желтизной, которую магистр выучился распознавать с одного взгляда: так светятся изнутри те, кому врачи уже назвали срок и отступились. Далеко не все болячки могли победить целители, далеко не все…

— Мне сказали… — голос Рибопьера дрогнул.

Старик начал заново, твёрже:

— Мне сказали, что здесь есть ответ. Есть надежда. Это правда?

— Правда здесь одна, и она куда милосерднее всех лекарей Содружества вместе взятых, — отозвался магистр, не отрывая глаз от зеркала, и в голосе его звучала убеждённость, какую иные слышат в проповеди. — За этой гранью смерти нет. Есть переход. Есть город, где собраны все, кто прошёл прежде вас, и есть Король, правящий этим городом и знающий каждого пришедшего по имени. Свет Его чертогов я видел отражённым в этом предмете. Вы готовы коснуться того, что вас ждёт?

Старик сглотнул. За этим он и пришёл. За месяцы, что лекари потчевали его дорогостоящими эликсирами и соболезнованиями, он перебрал, должно быть, всё. Была у такого человека и очевидная дверь — к князю Оболенскому, к одному из сильнейших целителей Содружества. Только дверь эту он когда-то сам и захлопнул. Банкирский дом Рибопьеров крепко сцепился с князем из-за одной значительной ссуды в Сергиевом Посаде. Вражда вышла громкая. И теперь гордость не пускала умирающего на поклон к давнему врагу, а тот ради Эммануила и пальцем бы не шевельнул.

Вот и добрался банкир в итоге до подвала между Москвой и Тверью, к человеку в жёлтой маске, потому что идти больше было некуда. Магистр читал это в нём с привычной лёгкостью. Страх смерти приводил их сотнями, и все они были одинаковы, и каждого магистр встречал тихой радостью пастыря: вот ещё одна заблудшая душа сама пришла к его двери.

— Готов, — выдавил Эммануил.

— Ладонь, — магистр кивнул на пластину. — Правую. Прижмите к поверхности и не отнимайте, пока не скажу. И не противьтесь тому, что почувствуете. Это Он касается вас в ответ.

Старик повиновался. Худая ладонь легла на гладкую поверхность. Магистр подался ближе, отсчитывая про себя удары сердца, по давней привычке, а под маской беззвучно шептал слова, которых паства наверху не знала.

Поверхность дрогнула. Туман под ней потянулся к ладони, спирали качнулись и пошли вразнос, а Рибопьер охнул, дёрнулся, да руки не отнял. Лицо помертвело. Взгляд остекленел и ушёл куда-то внутрь, к тому, что коснулось его в ответ. Между ладонью и пламенем чаш повисла тонкая, едва различимая плёнка, и холод, и без того стоявший в зале, у самой пластины сгустился до могильного. Магистр вдохнул его полной грудью, как ладан.

Спирали раскручивались быстрее, чем он заложил в расчёт, на полтона быстрее, на четверть оборота шире. Прежний магистр, тот, кем он был тридцать лет назад, списал бы это на сбой прибора: проверить калибровку, поднять записи прошлого сезона. Дело привычное. Нынешний уловил в этом расхождении совсем иное и обмер от благоговения. Зерцало откликалось щедрее обычного. Завеса истончалась сама, без его усилий, словно по ту сторону с любопытством и нетерпением подались навстречу. Никакие выкладки его тут были ни при чём. Тут проявилась чужая воля.

— Довольно, — обронил он, и голос едва заметно сел. — Отнимите.

Банкир отнял руку и пошатнулся. На ладони, там, где он касался камня, разгоралась тёплым светом спираль. Не ожог и не наколка, а Жёлтый Знак, метка того, что по ту сторону его заметили и приняли задаток.

— Что… что это было? — выдохнул старик, на лице его мешались ужас и надежда, ради которой он и пришёл.

— Это было начало пути, — магистр отвернулся к пластине, чтобы скрыть собственное волнение. — Большего вам пока знать не нужно. Идите, вас проводят. И запомните: что происходит здесь, здесь и остаётся.

Двуногий сосуд с янтарной спиралью повёл Рибопьера к лестнице. Магистр проводил их обоих взглядом, и в груди стояло тёплое чувство, как у священника, окрестившего ещё одного младенца. Старик уйдёт отсюда, приблизившись на ступень к Каркозе и её Владыке. О разнице между тем, что он пообещал умирающему, и тем, во что верил сам, магистр не думал вовсе, разницы этой для него не существовало. Он верил каждому своему слову, и сказанному наверху, и сказанному здесь, и в этом была его сила. Из всех, кто плясал сейчас в белых масках, понимали по-настоящему