Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

в подтверждении. Золотисто-русые волосы, такая же щетина на правильном, без породистой холёности лице. А поднял он на неё взгляд, и она увидела глаза: светло-зелёные, диковинного оттенка, словно подёрнутые инеем. Глядел прямо, не ощупывая и не оценивая, и от этой прямоты ей сделалось не по себе.

И тут она его узнала. Ужас сковал сердце.

Князь Платонов. Тот самый владимирский выскочка с экрана, враг мужа, чьё имя за столом в Ракитном цедили со смесью брезгливости и плохо скрытого страха. Спокойнее от этого не стало — напугало вдесятеро сильнее. Давно уже он перестал быть для неё человеком и сделался пугалом из мужниных речей: радикал, разрушитель устоев, Великий князь, взлетевший слишком быстро и слишком высоко, ломающий через колено вековой порядок, на котором держался её мир, каким бы постылым тот мир ни был. А за презрительными речами тянулись слухи и пострашнее, из тех, что передают уже шёпотом, — вырезанный под корень род Уваровых, горящие поместья какого-то Фонда, аристократы, оставшиеся лежать на дуэльном поле, человек без узды, презирающий законы.

Она глядела на него и знала наперёд: перед ней враг. Может, и чудовище похуже собственного мужа, только чужое, незнакомое, оттого и страшнее. И знала, как держаться: замкнуться, не выдать ни словом, ни взглядом ничего лишнего, перетерпеть встречу и молиться, чтобы никто её здесь не приметил.

— Княгиня Юсупова, — проговорил он утвердительно, без вопроса. Голос оказался под стать всему остальному, ровный и негромкий, без капли той сальной барской вкрадчивости, к которой она привыкла. — Прохор Платонов. Полнее представляться ни к чему, вижу, вы меня узнали, — что-то похожее на усмешку тронуло уголок его рта. — Слухи обо мне, как правило, преувеличены, Ваша Светлость, — он выдержал короткую паузу. — Не все, врать не стану. Половина — чистая правда.

Светлана не ответила. Она сжимала повод напряжёнными пальцами и лихорадочно прикидывала, как развернуть кобылу, чтобы это не походило на бегство. Чудовище из застольных речей мужа не должно было шутить над собственной дурной славой, а этот пошутил, и от того ей сделалось только тревожнее.

— Задержу вас ненадолго, — сказал он, верно прочтя её движение. — Люди мои стоят поодаль и с места не сойдут. Захотите уехать, уедете, держать не стану. Я приехал говорить.

Он шагнул ближе, неспешно, давая ей привыкнуть, и заговорил без всякого захода, без куртуазных подступов, какими всякий мужчина её круга обставил бы подобную беседу со всех сторон.

— Я знаю, что на самом деле творится в Ракитном, Светлана Анфимовна. Всё знаю. Порку до смерти, которую у вас в книгах записывают горячкой. Тех, кто пропал, а искать их никто и не подумал. Смертность, в отчётах заниженную, потому что половину покойников попросту не считают. И крестьянок, которых ваш муж брал силой, считая собственностью наравне со свёклой и лошадьми.

Слова ложились ровно, буднично. Светлана слушала, а руки у неё медленно цепенели. Рухнуло то, на чём она простояла тридцать лет, последняя её опора, вера, что снаружи никто не видит, какая грязь и какой ужас происходит в Ракитном, что всё это заперто в стенах и наружу не просочится. Вот только перечислял всё это чужой человек на лесной тропе, вслух, ровным голосом счетовода над ведомостью.

А вместе со страхом шевельнулось что-то ещё, чему названия она не знала. Все годы её замужества самое страшное в её доме произносили либо шёпотом в подушку, либо не произносили вовсе; даже наедине с собой она отучилась называть вещи своими именами, потому что названное обретало реальность и его уже было не утаить. Платонов же говорил вслух, спокойно, как о погоде. И где-то на самом дне, под коркой ужаса, одеревеневшая её часть впервые за годы расслышала: ты не сошла с ума, тебе не примерещилось, это правда, и кто-то её тоже видит.

Живой человек на тропе упрямо не сходился с пугалом, каким малевал его муж. Пугало она бы вынесла: пугало понятно, при нём ясно, как себя держать. А этот не кланялся, не петлял в любезностях, не пеленал страшное в вату учтивости. И смотрел иначе, чем мужчины её мира: не как на украшение мужнина дома, которое полагается отметить лёгким поклоном да забыть, не как на добычу, а как на человека, которому есть что сказать. От такого взгляда она отвыкла так давно, что и не помнила, когда видела его, если видела вообще, а потому отвечать на него не умела.

— Не понимаю, о чём вы, — выговорила она наконец, и собственный голос показался чужим, деревянным. — Муж мой — человек достойный. В Ракитном порядок. Если вам наплели небылиц те, кто желает князю зла…

— Не наплели, — мягко перебил он, без нажима. — И вы это знаете лучше меня.

Светлана вскинула подбородок и спряталась за привычной маской верной жены. Маска эта берегла её годами. И сейчас она вцепилась в неё, как утопающий в спасательный круг.

Платонов помолчал, разглядывая её, и сказал то, ради чего, как она поняла, и приехал.

— Мне нужен ваш голос, Ваша Светлость. Через несколько дней я выйду против вашего мужа на людях на дебатах перед лицом всего Содружества. Бумаги у меня есть, да только бумагу он объявит подделкой, и ему поверят. А вас, его собственную жену, подделкой не объявишь. Скажите правду — в эфир, в лицо или под запись, как сами решитесь. Одно ваше слово перевесит весь мой сундук доказательств.

Светлана оцепенела. По спине прошёл холод, и не от утренней сырости.

Он не понимал, чего просит. Не помощь это была — смертный приговор, и не ей одной. Свидетельство против мужа значило месть Николая, а месть Николая не знала ни срока, ни границ. Он достанет. Доставал всегда. И младших из принципа не отпустит и в покое не оставит: дети для него — та же собственность, что и всё в Ракитном, а собственность, посмевшую перечить, он спишет с тем же холодным усердием, с каким списывает работника, запоровшего партию сахара.

На один удар сердца поднялось в ней что-то живое, отчаянное, давно похороненное. А вдруг можно?.. Вдруг и впрямь есть выход?.. Поднялось, и захлестнул его вышколенный годами ужас, накрыл с головой, придавил ко дну, где привычно и относительно безопасно. Нет, не безопасно, но, по крайней мере, знакомо.

— Нет, — сказала она, и вышло испуганно и рефлекторно, как от ожога. — Нет. Не стану я этого слушать. Муж мой…

— Я вас