Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Иначе и не бывает, — кивнул я. — Теперь по крупным.

Слово взял Морозов. Говорил он суше, без тепла Воскобойникова, зато ни одной лишней детали.

— Хозяйства с инфраструктурой, Прохор Игнатьевич показали рост куда более заметный, — криомант развернул свои таблицы. — Урожайность дотянулась до уровня лучших хозяйств Содружества, я сверял с тем, что своими глазами видел в Костроме и под Тверью. Аренду тут ввели, не тронув ничего прочего: мельница, элеватор, агроном, артефактная техника — всё осталось при барине, в одних руках. Крестьянин вместо барщины платит аренду, и доход подрос у обоих, у помещика и у мужика, — он постучал пальцем по строке. — Главное же вот в чём: техника не простаивает. Плуг, что на пяти мужицких гектарах девять десятых времени пылился бы без дела, на помещичьих пятидесяти пашет в полную силу и окупается. Агрономы при работе, склады полны. Хозяйство устояло цельным: аренда его не расшатала, а, против ожиданий, заставила прибавить.

Я слушал и складывал услышанное с тем, что давно выстроил в голове. Полгода назад эти двое сидели в тех же креслах и втолковывали мне: раздробить крупные хозяйства на мелкие наделы, значит заморить голодом половину моего княжества. Я их выслушал, и на свет родились две формы вместо одной. Теперь цифры подтверждали, что мы не промахнулись. Хорошо, когда осторожность умных людей оказывается не пустой перестраховкой, а расчётом, — в моём ремесле такая роскошь выпадает редко.

У всякого торжества, правда, своя изнанка. Геоманты за три дня выводили мне насыпь, на которую артелям с лопатами ушли бы недели. И при всём этом мы не могли уговорить пахарей выпить эликсир выносливости, который, слово монарха, не собирался награждать их внуков хвостами. Землю я завоёвывал быстрее, чем побеждал упрямые людские привычки, и убеждался в этом всякий раз заново.

— По ставкам что? — спросил я. — Мы гоняли три модели. Докладывайте без жалости, мне нужна правда, а не утешение.

Морозов и не думал жалеть.

— Свободная, договорная ставка, Прохор Игнатьевич. Шесть деревень под неё, три рыхлых, три крупных, — Никита Дмитриевич чуть поморщился. — На первых вышло худо. Барину терять нечего, хозяйства за душой никакого, а мужик крепостной и податься ему некуда — вот все трое и задрали ставку до небес. Двое перегнули вовсе: обобрали дворы до нитки, мужик надорвался, недоимка к концу сезона поползла вверх, и доход у самих помещиков просел сильнее, чем если бы брали по совести. На крупных вышло мягче, да и то не от доброты. Тут барину невыгодно разорять работника: мельница, элеватор, поля — всё держится на его же мужике, передавишь — встанет всё хозйство. Двое распорядились с умом, а третий по жадности задрал и сам же сел в лужу — люди надорвались, и через его мельницу урожай пошёл жиже. Куда ни кинь, Прохор Игнатьевич, свободная ставка покуда крестьянин не имеет воли — это не рынок, а грабёж.

Боярин зашелестел страницами.

— Ставка с казённым потолком на служилых помещиках особой беды не наделала: грабить барину нечем, инфраструктуры нет, а мужику от низкого потолка даже полегче. На крупных вышел провал. Потолок задали низкий, и помещику стало невыгодно держать мельника, чинить колесо, платить агроному — он и махнул рукой. Две мельницы временно остановлены. Если не запустят, через год сгниёт дерево, ровно как мы и предсказывали: дешёвая аренда убивает как раз то, ради чего эти хозяйства и берегут, — он помолчал. — Фиксированная ставка от доходности земли сработала лучше двух прочих, и на служилых, и на крупных разом. Считают её от того, что земля и впрямь даёт, и барину нет резона ни грабить, ни бросать дело. Одна беда — бумаги вдвое больше. Каждый надел оцени, каждую доходность выведи, каждый договор сведи. У аудиторов Стремянникова от этого прибавилось седины.

— Ещё одна такая реформа, Прохор Игнатьевич, и моим сотрудникам можно будет не платить выходного пособия, — сухо вставил Артём. — Поседеют и уйдут на покой сами, досрочно и добровольно.

Ухмылкой я показал, что оценил его о́строту.

— Один сезон — ещё не доказательство, — подал голос Белозёров, и в нём слышалась знакомая осторожность. — Простите, Прохор Игнатьевич, но смолчать не имею права, иначе грош мне цена, как казначею. Мы видим один яровой урожай. Озимые лягут только через полгода, и как они лягут, никто не скажет. А выдайся неурожайный год, он перевернёт всю эту картину вверх дном. Цифры сегодня и впрямь хороши. Сколько лет я держал казну и усвоил: красивые числа первого года частенько оборачиваются дырой к третьему.

— Прождём два года — упустим момент, — отрезал Стремянников. — При всём почтении к вашему опыту, Германн Климентьевич. После Детройта Его Высочество на самом гребне волны. Вся страна смотрит на победителя Абсолюта, и сейчас вам поверят на слово, как не поверят ни прежде, ни после. Через год этот капитал прогорит сам собой — его сожрут новые заботы, новые враги, новые слухи. Политический пар уйдёт в свисток, и останемся мы с великолепными таблицами, которые уже никому не нужны.

Глава Информационного приказа Ягужинская подождала и заговорила ровным голосом, отшлифованным за годы переговоров. Четыре месяца она напирала на меня, добиваясь, чтобы схему огласили целиком, и теперь напирала снова, только мягче — время наконец играло за неё.

— Каждый месяц нашего молчания, Прохор Игнатьевич, — это месяц, отыгранный в пользу Юсупова, — тона она не повышала, и оттого слова падали жёстче. — Пока цифры лежат у нас под сукном, белгородский князь и те, кто стоит за ним, занимают эфир без помех, выдумывая всякие небылицы. Нарратив сегодня в его руках, не в наших. Мне нужна ясность, мне нужно чем перехватить разговор. Каналы у меня готовы, люди готовы, истории готовы. Недостаёт одного — вашего слова, что правдой можно бить в открытую.

Я молчал. Перебирал взглядом колонки, тянул время, давал трём чужим правдам утихнуть у себя в голове, и ни одна не желала уступать. Белозёров был прав: один сезон не доказывает ещё ничего. Прав был и Стремянников — время уходит, и после Детройта второго такого кредита доверия мне не дадут ни свои, ни чужие. А мысль Ягужинской била без промаха: каждый мой месяц молчания падал прямиком в карман белгородскому князю. Когда правы все разом, выбираешь не по правоте, а по тому, чем готов рискнуть.

— Решаем