Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

они сходились в одну картину. Беглый дворовый, три года назад осевший в Курске, на расспросы обмолвился, что уходил из Ракитного не наугад: барыня сама накануне шепнула ему бежать, пока барин не хватился, а то лежать ему в холодной земле. Старшую дочь выдали наспех, далеко, за первого, кто посватался, и в отчий дом она с тех пор не заглянула ни разу, даже к матери на именины. Не замужество — побег. А слуга проговорился, что княгиня порой навещает старое кладбище вдали от усадьбы, где крепостных зарывают без креста и имени, и подолгу стоит там одна. Порознь любую из этих ниточек любой бы отмёл, но вместе они говорили мне одно: в доме обитает человек, которого согнули почти в дугу.

Её показание подделкой не объявишь. Это не бумага наёмного писаришки и не шёпот купленного дворового, а голос законной жены, княгини, что свидетельствует про собственный дом и про мужа, с которым прожила много лет. Такое слово легко не сотрёшь. Сказанное вслух, оно проломит любой холёный фасад не хуже тарана. Фактов я набрал довольно, недоставало брони для той правды, что уже лежала в папке. Свидетеля, которого не зачеркнуть.

Можно было бы послать к ней кого-то вместо себя, но это оказался бы ошибочный ход. Свидетельство против всесильного мужа — это не репутационный риск, это жизнь, её и детей, и такое женщина не доверит безымянному человеку Коршунова. Порученец завтра растает, перепродаст её или окажется подсадным от самого Юсупова. Гарантию любым сказанным словам может придать лишь человек моего уровня, лично, глядя ей в глаза. Через посредника сделка попросту не склеится. Вдобавок подсылать к чужой жене тайного агента, обхаживать её чужими руками через подставных — почерк юсуповский, ремесло теней, которое я на дух не выношу. Да и крюк выходил невелик. Я и без того заранее направлялся в Белгород, куда Юсупов сам же меня и зазвал на дебаты, и плодить лишнее звено, лишнюю щель для утечки было бы откровенной глупостью.

Загвоздка была одна: княгиня оказалась самой неприступной точкой во всём Белгороде. Светлана сидела в Ракитном, как птица в силке, обложенная челядью, что вернее всякой стражи доносит хозяину о каждом её вздохе. В дом не подберёшься. Любой, кто заговорит с ней под той крышей, подпишет приговор и себе, и ей. Единственным зазором в клетке оставался выезд. Княгиня любила лошадей и часто каталась верхом, иногда одна, чаще с слугой из дворовых, к которому за годы притёрлась так, что тот, по словам Коршунова, скорее язык проглотит, чем побежит докладывать барину о беседах своей барыни. Дворовый и сам трясся перед Юсуповым до колик, и этот его страх играл на меня. Час-другой в седле — единственное время, когда над княгиней не довлел муж. Юсупов же терпел прогулки ради собственного образа: у моей жены есть всё, что положено княгине, конюшня в том числе, пусть катается; и считал это безопасным. Имелся и второй вариант контакта — дамский благотворительный кружок в городе, занятие людное и приличное, оно давало ей повод отлучаться, да только там, среди чужих ушей, наедине не поговоришь.

Я усмехнулся про себя, и усмешка вышла недобрая, вполне в моём духе. Тиранов во все века губило одно и то же: они стерегут жену от ножа, от яда и от смазливого слуги, а упускают её увлечение. Знавал я боярина, который запер супругу на женской половине и не заметил, как та выучилась отменно стрелять из лука. Это он потом проверил на собственной шкуре. Вот и всесильный князь обнёс жену частоколом со всех мыслимых сторон, а единственную лазейку проглядел: то самое безобидное увлечение, которое сам же одобрял. Через эту лазейку люди Коршунова меня к ней и вывели.

Просёлок нырнул в жидкий березняк, и водитель сбросил ход. Там, где колея выползала на опушку к старой выпасной тропе, я велел встать. Дальше пешком. Княгиня будет здесь с минуты на минуту, и встретить её должен не кортеж с охраной, а один безоружный человек. Я выбрался из машины, одёрнул куртку и зашагал к опушке. Папку бросил на сиденье, а заодно и всё, что могло сойти за оружие, и оттого почувствовал себя до странности голым. Хотя человеку, который при желании трансформирует даже дверную ручку в клинок, жаловаться на безоружность было бы откровенным кокетством. Бумаги тут бессильны, понадоблюсь я сам.

* * *

Этот час Светлана любила больше всех прочих в своих расписанных по минутам сутках. Туман уже сполз с низин, земля парила после ночного ливня, под копытами кобылы влажно подавался дёрн. Здесь, вдали от усадьбы, ей дозволялось то, чего не дозволялось больше нигде, — распрямить спину для себя, а не для гостей, и дышать полной грудью, не отмеряя вдох по чужому настроению. Тихон, слуга, держался позади. Как и всегда. Молчаливый, с вечно опущенным взглядом, говоривший вполголоса даже когда мог говорить в полный. Он один во всём Ракитном знал её без той фальшивой улыбки, что сидела на ней корсетом.

Тихон первым придержал лошадь. Светлана уловила, как он подобрался в седле, опустив руку на дубинку, притороченную к седлу, огнестрельное оружие ему не полагалась. Привычно опущенный взгляд метнулся вперёд, к опушке, и тут же обратно, к ней, с немым вопросом: не повернуть ли. На тропе впереди стоял человек, прямо у них на пути.

Шевельнулся в ней не интерес и не страх перед разбойником. Поднялся страх иного вида, ровесник её замужества, въевшийся в самую кость: мужнина слежка, его проверка. Николай подослал своих соглядатаев проверить, чем занята жена вдали от дома, а завтра ей это припомнят. Сердце стиснуло знакомой хваткой, и размышление завертелось само собой — где была, сколько пробыла, чем ответит на донос, как сложит гладкий, без единого шва ответ, за который не уцепишься. Такие ответы она строила почти тридцать лет. Выходило у неё лучше, чем у иного стряпчего.

— Стой, — вполголоса обронила она, и Тихон остановился.

Светлана вглядывалась в человека на тропе, и расчёт её сбивался. Юсуповские соглядатаи стоят иначе. Те жмутся, отводят глаза, прикидываются, будто завернули сюда по случайной надобности. Этот стоял открыто и спокойно, хозяином на собственной земле, и ждал её, не таясь.

Крупный. Это она отметила прежде лица — всем телом, той звериной чуткостью, какую вырабатывает в женщине жизнь подле опасного мужчины. Высокий, широкоплечий, тяжёлый но не от тучности, а от силы. Ни суеты в нём, ни напора — одна спокойная мощь, которая не нуждается