Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

довозит груз до станции, а от станции до двери его тянут всё те же возчики на тех же лошадях и грузовиках, склады на станциях грузят по-прежнему, вдоль всей линии нужны обходчики, ремонтники, стрелочники, охрана составов и станций. Те самые руки, которые лозунг хоронил, на дороге ожидали рабочие места в той же области снабжения и логистики, под крышей и с регулярным жалованьем. Тут же было объявлено, что набор людей для обучения будущим железнодорожным специальностям уже идёт вовсю, что создало определённый ажиотаж среди наиболее хватких людей.

Меншиков целил в страх людей потерять заработок, а тем вместо страха раздали адреса контор, куда следует идти наниматься. Чужие цифры придавили лозунг, и от лозунга не осталось даже приличного огарка.

Лист полетел на стол, за ним потянулся следующий. Во рту горчило.

Ценами «Транзит» ударил проще. Вдвое задрал ставки на тех маршрутах, по которым Платонов тянул рельсы: хочешь груз завтра, плати по новому прейскуранту, а хочешь дёшево — жди, когда они свой поезд достроят. Приём был из старого арсенала, Меншиков обкатывал его годами: взвинчиваешь цену, купец воет, вой доходит до князя, князь давит на того, кто мешает, помеха исчезает, ты снижаешь ставку и выглядишь спасителем. Работало, потому что любой торговец думает ближней неделей. У него капуста на складе вянет, оплата контрагенту горит к четвергу, хозяин помещения стучится в пятницу с квитанцией. Какие ему рельсы, которых ещё незнакомо сколько ждать? Ему груз довезти до покупателя нужно вчера, и если для этого надо пойти к князю и потребовать заткнуть дорогу Платонова, он пойдёт и потребует, потому что завтрашний убыток кусает сильнее неопределённой будущей выгоды. На этом держался весь расчёт.

Граф стиснул зубы, провёл ладонью по щеке и задержал руку на подбородке, царапнув ногтем трёхдневную щетину.

Расчёт оказался дрянным. Он задирал цену, а купцы не шли к князю, купцы шли к себе за стол и брали карандаш. Разница между новым тарифом «Транзита» и стоимостью перевозок с помощью будущих вагонов, предусмотрительно обнародованный всё той же пресс-службой, ложилась на бумагу двумя столбцами, и второй столбец бил первый наголову, без всякого усилия со стороны Платонова. Каждая накрученная копейка превращалась в строчку рекламы для дороги, за которую граф платил из своего кармана. Это было сродни тому, как если бы владелец трактира, желая разорить конкурента через дорогу, повесил на свою дверь табличку «У нас в три раза дороже» и удивился, что очередь выстроилась не к нему. Платонов фактически тут ничего не предпринимал: Меншиков собственноручно, на собственные деньги объяснил каждому купцу Содружества, от чего избавят рельсы. Першило где-то за грудиной, в том месте, где у нормальных людей живёт стыд, а у графа Меншикова образовалось пустое, обожжённое пятно. А ведь идея казалось такой ловкой и эффективной…

Третий удар шёл через Великий Новгород. Двигатели для тепловоза поставлял новгородский Бастион, и Меншиков попытался давить на Михаила Посадника: ваши двигатели убивают весь рынок грузоперевозок, под удар попадут ваши же продажи движков для моих грузовиков, и перевозки ваших же товаров. Посадник должен был испугаться потери грузового сектора и придушить поставку тепловозных двигателей ради сохранения автомобильных. Так выглядел расчёт.

Посадник не испугался. Он даже не отказал. Тихо, без объяснений, свёл в столбик волжскую торговлю и заказы на тепловозные двигатели по одну сторону, потерю части грузовиков по другую, увидел, куда клонится перевес, и остался в стороне. Не встал за Меншикова, не встал за Платонова. Взвесил своё, выбрал свою выгоду, а графа с его страхами обошёл вниманием, как обходят грязное пятно на тротуаре.

Кулак Меншикова ударил по столу ещё раз, глуше. Чернильница дёрнулась, звякнув. Жилин у косяка уловил, что второй удар вышел тише, и ему стало не спокойнее, а холоднее под рубашкой: когда граф переставал кричать, начиналась настоящая работа.

Самое скверное в новгородской истории было не то, что Посадник отказал. Если бы отказал, в отказе содержалось бы уважение, признание, что предложение заслуживает ответа. Посадник же обошёлся без ответа. Он взвесил, посчитал, выбрал то, что выгоднее, и двинулся по своим делам. В его расчётах Меншиков фигурировал не как противник и не как союзник, а как погрешность, которую можно не учитывать. Графа фактически уже списали с игральной доски. От этой мысли его корёжило так, что хотелось убивать, потому что привык быть гирей на чужих весах, а Посадник смахнул его с чашки, как крошку со скатерти.

Упираясь костяшками в столешницу, Меншиков смотрел на разлетевшиеся листы сводки. Жилин стоял у двери и ждал, потому что годы слубу графу вымуштровали в нём одно точное знание: за взрывом наступает тишина, а после затяжной тишины Виктор Алексеевич отдаёт распоряжения.

Все три захода провалились, и осколки трёх его планов складывались в картину, от которой Меншикова перекосило. Его тонкую, выверенную, многоходовую игру переломили в лоб, как сухую палку через колено. Там, где он доставал, Платонов отвечал прямым ударом, а там, где не доставал, дорога оказывалась слишком явно выгодной, чтобы задушить её шёпотом. Коварство не берёт того, кто на хитрые схемы отвечает грубой неприкрытой силой, а значит, все мягкие рычаги влияния кончились, ведь первая дорога тем временем легла в стык.

— Жилин, — позвал граф, не оборачиваясь. Голос у него выровнялся, и помощник, привыкший бояться крика, от этого ровного голоса побледнел заметнее.

— Слушаю, Виктор Алексеевич.

— Выйди. Через час зайдёшь.

Жилин опустился на корточки, подобрал листы с паркета, выровнял стопку, защёлкнул папку и прикрыл за собой дверь. Помощник давно развил уникальный навык: он умел закрывать дверь в кабинет начальства так, чтобы петли не скрипнули, каблуки не стукнули, а воздух, не дай бог, не шевельнул бумаги на столе. В иные дни этот навык спасал ему карьеру вернее любого коммерческого таланта.

Граф остался в кабинете. Подошёл к окну. Внизу на асфальте стояли грузовики, и синяя стрела на борту ближнего припылилась до серого, как будто кто-то стирал её ластиком. Он смотрел на эту стрелу, подолгу, пустыми глазами, и то, что шевелилось у него внутри, кто-нибудь другой обозвал бы отчаянием, а Виктор Алексеевич обзывал сырьём, и обращался с ним соответственно.

Насчёт сырья его просветил отец. Алексей Меншиков сформулировал это коротко, когда Виктору было четырнадцать: ярость, которую выплёскиваешь, выдыхается за вечер, а та, которую копишь внутри, работает годами. Отец удерживал свою семь лет. Семь лет он методично, без единого повышенного тона и без единого скандала, разорял потомков человека, чей дед отнял у Меншиковых Симбирск. Отец пережил его на