Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

— Понимаю. Если позволите, — он потянулся к нему, не выжидая разрешения, — я мог бы показать свой Талант в деле. Короткая разминка, чтобы вы убедились в его подлинности.

Я кивнул. Нож лёг в его пальцы, глаза закрылись, лицо сморщилось в сосредоточенную гримасу: лоб собрался, губы сжались, веки затрепетали. Театр одного актёра.

— Этот нож принадлежит человеку властному, — проговорил Хоакин вполголоса, будто слова приходили издалека. — Человеку, привыкшему держать всё под контролем… Привыкшему отдавать приказы и не терпеть возражений… Я вижу огромную ответственность… Тяжесть решений… Великую судьбу, — он приоткрыл один глаз, ловя мою реакцию. — Этот человек окружён врагами, и враги не знают покоя, потому что чувствуют его мощь…

Я дал ему доиграть до конца. Спектакль продлился минуты три. Хоакин вернул нож на стол с видом провидца, только что заглянувшего в бездну.

— Удивительный отпечаток, — подытожил он, облизнув губы. — Редкая глубина. Я мог бы поведать больше, если бы получил время и… некоторую свободу для работы. Свобода и признательность хозяина — лучшие условия для моего дара. Учтите, людей с моими способностями на свете считаные единицы, и…

— Хоакин, — негромко перебил я.

Он осёкся.

— Ты только что перечислил набор общих фраз, годных для хозяина любого кабинета в любой точке мира. «Властный», «ответственный», «окружён врагами». Приём называется холодная читка. Его используют рыночные гадалки и шулера средней руки, набивая цену перед легковерным клиентом. Ты не прочёл с этого ножа ровным счётом ничего, потому что для настоящего чтения нужен долгий контакт, а ты взял металл на три секунды и всё остальное определил по моему лицу, — я откинулся на спинку стула. — Вот только в эту игру могут играть двое. Я знаю, кто ты. Не дон Сесар, не тайный наследник, а Хоакин Вела, простолюдин, сын часовщика, сирота, самозванец по ремеслу, осуждённый в Памплоне за то, что влез в чужой дом, захотев судьбу выше положенной.

Щербатая улыбка медленно сползла с его лица.

— Некоторое время ты играл дона Сесара де Бомона, потомка угасшей ветви, — продолжил я, не повышая голоса. — Играл убедительно, раз продержался так долго. Погорел на бумагах и на жадности — захотел не просто пожить, а наследство прибрать к рукам. Тронул родовой клинок, вычитал с него то, чего читать не следовало, и коннетабль решил, что дешевле тебя закопать, чем рисковать скандалом.

Информацию поставила Анфиса с помощью своего дара менталиста. За два вечера она вытянула из испанца столько, что хватило бы на целую папку, и выложила мне готовую картину. Хоакину знать об этом было не обязательно.

Психометрист замолк. Цепкий взгляд дёрнулся к Коршунову, потом к двери, потом обратно ко мне, и каждый раз утыкался в одну и ту же глухую стену. Я видел, как за его лицом, привыкшим меняться по десять раз на дню, в его голове судорожно перебирались и отбрасывались варианты. Ни один не годился. Человек, всю жизнь бывший самым умным в любой комнате, куда входил, нарвался на того, кто его прочёл, не притронувшись ни к одной вещи.

Иронично, но жулик, притворяющийся дворянином, стоял перед древним государем, притворяющимся собственным потомком. Один играл на серебро, другой — на человеческие судьбы, а партия одна и та же. Если бы кто-нибудь написал об этом пьесу, публика освистала бы автора за неправдоподобность.

Хоакин выдохнул сквозь зубы и распрямил плечи. Под тремя слоями обаяния, двумя слоями вранья и одним слоем напускной храбрости обнаружился обычный перепуганный человек, которому отчаянно не хотелось умирать. За две жизни я убедился, что под достаточным количеством слоёв у всех обнаруживается одно и то же.

— Что вам нужно, Ваше Высочество? — голос прозвучал без всякой мишуры.

— Уговор простой. На столе вещь. Прочтёшь честно, поговорим о твоём будущем, в котором вполне может обнаружиться некая сумма золотых рублей.

Я достал свёрток и развернул сукно. На тёмно-зелёной ткани лежал серебряный обруч — усилитель ментальной магии. Работа тонкая, штучная: по внешней стороне через равные промежутки шли гнёзда для кристаллов Эссенции, от которых остались оплавленные огрызки, а на уцелевших участках серебра проступала ручная гравировка, мелкая и уверенная. Сам обод покоробился от жара и почернел на сгибах. Восстанавливать его я не стал намеренно: любое свежее прикосновение наслоило бы поверх старого следа новые отпечатки, а единственный след на этом артефакте стоил дороже самого серебра.

Хоакин замер над обручем. Лицо его переключилось рывком, как тумблер: секунду назад глядел насторожённый пленник, а теперь смотрел мастер, учуявший сырьё. Ноздри раздулись, зрачки увеличились. Большой палец левой руки сам собой полез к ожогу на ладони — старому, гладкому, оставшемуся с того утра, когда в одиннадцатилетнем сироте впервые проснулся дар.

— Серебро, — голос его просел до шёпота. — Ношеное годами. След глубокий, — он потёр горло и сглотнул. — Такие вещи кусаются. Чую отсюда.

— Для того тебя и привезли.

Испанец облизнул пересохшие губы и не двинулся. Я видел, как он колеблется: осторожность тянет назад, безвыходность толкает вперёд, и ни одна из них не берёт верх.

Я не торопил. Параллельно считал собственные риски, о которых не знал ни Коршунов, ни кто-либо в комнате. Дар Хоакина вытягивал из мёртвых вещей чужие судьбы, и мне был нужен один конкретный обрывок: лицо владельца обруча, его связи, силуэт его хозяина. Однако тот же дар при случае мог раскопать совсем другую залежь — чужую память, впечатанную в тело Платонова, тысячелетнюю душу Хродрика под молодой кожей.

Вообще, дар читать прошлое вещей выглядел безобидным, пока не задумаешься, сколько секретов хранит обычная дверная ручка. Если бы Хоакин прошёлся по любому дворцу Содружества и потрогал все перила, у половины аристократов случился бы инфаркт.

Испанец сел напротив. Вытер ладони о штанины, долго, тщательно, оттягивая момент, потом сложил пальцы на обруче.

— Злое серебро… — одними губами прошептал он.

Пальцы опустились на металл, и Хоакина перекосило. Глаза закатились, дыхание рассыпалось на короткие рваные толчки, костяшки на серебре побелели, а на виске заколотилась жилка — мелко, часто, как у загнанной лошади. Секунд пять ничего больше не происходило. Только пульс на виске и едва заметная дрожь в плечах.

— Жжёт, — процедил он сквозь зубы. — Виски… калёным…

Тело качнулось к столу. Пальцы остались на серебре. Контакт замкнулся.

— Лицо… — Хоакин заговорил рвано, проглатывая окончания. —