Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Первая мысль была о Меншикове. Не то что бы я полагал, что граф стал пачкать руки сам и, переодевшись, проник в ряды моих снабженцев, чтобы коварно спаивать нанятую артель, но он вполне мог отдать соответствующий приказ. В итоге его порученец мог бы найти кого-нибудь подешевле из обозной прислуги, и тот за пару рублей сунул бы в телегу с провиантом ящик мерзкой сивухи. Дёшево, незаметно, а результат налицо: стройка буксует, рабочие мордуют друг друга, сроки сдвигаются. Элегантная гадость, вполне в духе Меншикова. Правда оказалась обиднее, потому что проще: никакого графа, никакого заговора — обыкновенная человеческая жадность.

Виновником оказался обозный фуражир, мужик лет сорока с ласковыми глазками прирождённого барыги. Он прихватил с собой в крайний рейс двенадцать бутылок и толкнул их по рублю при себестоимости копеек в двадцать. Расчёт нехитрый: публика на стройке суровая, вечера тянутся медленно, развлечений никаких. Не устоят. Да и он сам не устоял перед лёгким заработком.

В каждой армии, которую я водил, находился ровно один такой — человек, способный наладить подпольную торговлю спиртным посреди пустыни, осады и чумного карантина. Талант, достойный лучшего применения.

Фуражира я велел снять с маршрута и передать в заботливые руки Крылова. Морали рабочим читать не стал — тысячу лет назад усвоил, что нравоучения из уст командира дешевеют с каждым повтором, а после третьего превращаются в белый шум. Я вышел к артели, когда утренняя смена уже пахала вовсю, и те очень быстро сообразили, что государь отчего-то надумал с ними пообщаться. Усатый глава артели с тяжёлыми, широкими, как совковые лопаты, ладонями встал передо мной, стараясь не мяться. За ним кучковались работяги, человек тридцать, с лицами угрюмыми, виноватыми и местами равнодушными.

— Платят вам в твёрдой валюте, — заговорил я без предисловия, глядя не на старосту, а на всех разом. — Часть идёт на руки, часть на ваш счёт в ИКБ, которую не пропьёшь и не прогуляешь. За порядок в артели отвечает ваш староста — лично, своей головой.

Усатый побагровел и уставился в землю.

— Вчера двое не вышли на смену, сегодня один явился с рожей, на которую без слёз не взглянешь, — я кивнул на побитого, державшегося позади. — Мне неинтересно, кто кому и за что заехал. Меня занимает одно: повторится такое — вся артель вылетает с заказа целиком, без расчёта за текущий месяц. На ваше место придёт новая, потому что в княжестве очередь из желающих.

Ветер прошёлся по верхушкам елей. Кто-то сзади шумно сглотнул.

— Не повторится, Ваше Высочество, — староста поднял на меня покрасневшие глаза. — Я прослежу.

— Проследи, — подтвердил я и отвернулся.

Принцип работал без осечек столько, сколько существовала армия: коллективная ответственность превращала тридцать пар рук в тридцать пар глаз. Теперь не я и не капитан Стрельцов станем следить, чтобы никто не тащил выпивку в лагерь. Это сделают сами работяги, потому что каждый из них знает: один дурак лишит хлеба всю артель.

Дальше по насыпи я нагнал знакомую сутулую фигуру. Манфред Фишер шёл по уложенному за вчерашний день участку, низко наклоняясь к стыкам, и через несколько шагов останавливался, приседал на корточки, извлекал из кармана короткий стальной молоточек и простукивал рельс тремя-четырьмя ударами, склонив голову набок и прислушиваясь к отзвуку; потом трогал шпалу ладонью, проверял прилегание и шёл дальше.

На испытаниях в цеху, после первого удачного прогона тепловоза, Фишер точно так же обполз рельсовый отрезок на четвереньках, ощупывая каждый болт.

Заметив меня, он разогнулся, стряхнул глину с колен.

— Стык на четырнадцатом пикете[1] просел на два сантиметра, — выпалил вместо приветствия и полез поправлять очки. — Подбивка поплыла от вчерашнего дождя. Мелом пометил, ребята подобьют до обеда.

Два сантиметра. Я покосился на рельс, потом на него.

— Полгода нагрузки, и люфт полезет, — Фишер прищурился и поглядел на меня так, будто это расхождение задело его честь. — Лучше сейчас поправить.

Спорить я не собирался. Не комиссия примет эту дорогу. Примут вот эти руки — сухие, жилистые, с металлической пылью под ногтями, руки, для которых два сантиметра на стыке важнее всех моих облигаций и резолюций, вместе взятых.

— Так держать, Манфред.

Глядя, как рижанин снова опускается на корточки над следующим стыком, я вспомнил Бирмана после испытаний тепловоза. Кёнигсбержец тогда пробурчал длинную тираду о том, что с подшипниками порядок, и так будет и впредь, если кое-кто не вздумает гонять состав без прогрева, что лично он за этим проследит и что при надобности заночует в машинном отделении.

Я подозревал, что для Карла это была не угроза, а мечта — наконец-то ни жены, ни начальства, только он и подшипники. Всё дело было в том, что Бирман ворчал на мокрый грунт, на сырость, на сроки, на погоду и на людей, не умеющих держать в руках гаечный ключ. Если бы ворчание было топливом, тепловоз доехал бы до Владимира без единой капли солярки.

* * *

К вечеру над Женевским озером небо затянули густые серые облака, и город, обычно выставляющий напоказ открыточную опрятность, сделался похож на банковский сейф: глухой и без единой щели. Для двоих людей, подъехавших к особняку в богатой части города порознь и с промежутком в двадцать минут, погода была наименьшей из их забот.

Посредник, обеспечивший их встречу, был женевским банкиром с весьма известной фамилией. Он встретил первого гостя в прихожей, проводил наверх и бесшумно испарился. Откуда взялся этот банкир, почему именно он вовремя шепнул каждому из герцогов, что второй созрел для разговора, и отчего у обоих сложилось ощущение, будто мысль о встрече пришла им в голову самостоятельно, — ни один задумываться не стал. Услужливые посредники — привычный реквизит дипломатической сцены; расспрашивать об их происхождении считалось столь же неуместным, как интересоваться у лакея, кто шил его ливрею.

Невеликий салон на втором этаже: тёмное дерево обшивки, камин, графин с коньяком на столике между двух кресел, букет белых лилий на консоли у окна — единственное неуместно весёлое пятно в обстановке, просившейся под зачитывание завещания.

Герцог Альбрехт VII «Длиннорукий» Габсбург обрушился в кресло, расставил колени, вжал ладони в подлокотниках и прежде, чем плеснуть себе коньяку, обежал комнату глазами — коротко, по-военному: два выхода, окно на улицу, задёрнутое шторами, мебель качественная и дорогая. Залысины на высоком лбу поблёскивали в каминном свете. Графин