Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

Вырос копией отца, до последней складки. Та же хозяйская сметливость, та же привычка считать людей в одну графу со свёклой и станками. Сына отец награждал тем же тусклым одобрением, каким принимал покорность Светланы: растёт хозяин, будет кому оставить дело. И всё-таки на самом дне этого ровного одобрения торчала заноза. Повадку сын перенял, а глубинной сутью не разжился. Где отец вычёркивал лишних людей буднично, не моргнув глазом, там Пётр свирепствовал с надрывом, на разрыв, непременно при зрителях. Точно ему до седин нужно было доказывать право, которого внутри так и не завелось. Гнал горячку, грубил, транжирил, всякое толковое дело норовил обратить в балаган. Делал он это ради отца. Ради единственного его взгляда.

Юсупов морщился. Сын тщился слишком явно, а в подлинной силе показного нет ни на грош. Капкан выходил простой и безжалостный: чем отчаяннее Пётр тянулся заслужить отца, копируя его, тем вернее ловил вместо похвалы брезгливость, и оттого тянулся ещё отчаяннее. Дотянуться ему было не дано. Отец выковал его под одобрение, которое по самой своей природе не выдаётся сполна.

Николай Борисович перебирал всё это спокойно, без тени сомнения. Сломленную жену, вырезанного по лекалам сына, подвиг предка, в котором не видел ничего, кроме блажи, — всё это он оглядывал ровным взглядом хозяина, что озирает с холма справное имение: тут поле, тут завод, тут дорога, всё работает, всё на месте, всё приносит доход. Совесть помалкивала: упрекнуть его ей было не в чем. Он не злодействовал. Он наводил порядок. Иначе всё пошло бы прахом, как сибирская слава, спущенная за бесценок когда-то.

Где-то наверху осёкся детский голос: младшие почуяли, что отец дома. Всё живое в Ракитном замирало при звуке его шагов. Один из младших, подросток, последнее время всё чаще крутился возле Петра, перенимал у старшего брата ухватки и злое его усердие. Юсупов отметил это без всякого беспокойства. Хорошо. Дело найдёт себе руки и в следующем поколении.

Он поднялся, опёрся на трость, и взгляд его напоследок скользнул вверх, по тёмному лицу предка. Николай Борисович усмехнулся уголком рта. Дурак был, прости Господи. Великий дурак, прославленный на всю Сибирь, разменявший и себя, и весь род на безымянную чернь.

Сам он, случись нужда, не отдал бы за чужих и ломаного гроша. А вот ради того, чтобы сберечь порядок, который один и оправдывал всё им сделанное, ради того, чтобы никто и никогда, ни в эфире, ни под этим портретом, не посмел сказать, что хозяин Ракитного хоть в чём-то ошибся, ради этого Николай Борисович Юсупов был готов на очень многое. На куда большее, чем сам пока за собой подозревал.

Он погасил торшер и вышел из залы, оставив предка в темноте.

Глава 8

Фамилию капитана Стрельцов я не запомнил; в памяти засели курчавые рыжеватые бакенбарды и голос, прокуренный до хрипа многолетним ором на плацу. Он ждал у крайнего вагончика в тусклом пятне единственного фонаря и рапортовал стоя, по форме, хотя рассвет едва проклюнулся и вокруг на четыре километра не найти было ни одного штабного стола.

— Бздыхи вышли на шум около трёх пополуночи, Ваше Высочество. Семнадцать голов: четырнадцать Трухляков и три Стриги. Патрульные засекли их на рубеже второго кольца, дали сигнальную ракету, дежурный расчёт поднялся за минуту. Автоматы, штуцуеры, пулемёт на фланге. Всех уложили оперативно. Огнемётчик дожёг тела. Среди строителей потерь нет. Среди моих людей единственный ушиб: рядовой Скворцов оступился на корневище в темноте и подвернул лодыжку.

— Везучий малый, — глубокомысленно протянул я, — не давайте ему хлебать суп из общего котла, а то ещё утонет.

Капитан на всякий случай почтительно козырнул, а я прошёлся вдоль насыпи. Земля у обочины ещё сохраняла отметины ночного боя: вывороченная из колеи глина, широкие борозды когтей, обугленное пятно, от которого несло палёным жиром. Картина привычная, заурядная. Бездушные всегда шли на свет и звук, а стройка давала и того, и другого с избытком — прожекторы на светокамнях, грохот кувалд, людской гомон до глубокого вечера. Живая приманка посреди леса. На каждые два десятка рабочих я ставил взвод Стрельцов, и те свой хлеб отрабатывали честно.

Капитан шагал рядом, подстраиваясь под мой темп.

— Рабочие как держатся? — я повёл подбородком в сторону лагеря.

— Шпалы кладут ровнее, чем позавчера, — капитан позволил себе скупую усмешку. — Позавчера двое просились домой. Сегодня, после того как увидели, что осталось от Бздыхов к рассвету, разговоры стихли. Просятся теперь только до ветру под охраной.

Я хмыкнул. Резон был понятный. Пока охрана оставалась для строителей чем-то умозрительным, мужиками в форме, маячившими за ёлками на периметре, она не стоила в их глазах ломаного гроша. Ночной бой расставил всё по местам: люди увидели трупы тварей, почуяли пороховую гарь, заметили, как быстро и слаженно работают Стрельцы. Охрана перестала быть абстракцией и стала живым щитом. А человек, которого закрывает надёжный щит, кладёт шпалу спокойнее, потому что уверен, что до утра доживёт.

На этом хорошие новости кончились.

— Есть загвоздка, Ваше Высочество, — капитан помрачнел, и усы его обвисли ещё на полвершка. — Человеческого свойства.

— Как же я не люблю это слово в последнее время…

Загвоздка обнаружилась в дальнем конце лагеря, у палаток третьей артели. Вчера двое работяг не вышли на утреннюю смену. Сегодня ещё один явился, только толку от него было немного: левая скула вздулась лиловым фонарём, нижняя губа лопнула, правый глаз заплыл до щёлочки.

— Упал, — буркнул пострадавший, отводя уцелевший глаз.

— На чужой кулак, — сухо уточнил капитан.

Я оглядел здоровенный синяк на скуле побитого.

— Кто его так уложил? Я бы хотел на досуге познакомить этого умельца с нашим инструктором по рукопашному — такой талант пропадает зря.

Капитан хмыкнул, пострадавший втянул голову в плечи.

Я осмотрел палатку. Под нарами блеснуло мутное стекло: бутылка из-под дрянного самогона, судя по запаху. Рядом валялась вторая, пустая. В соседних палатках нашлись ещё три.

За свой век я командовал армиями, осаждал крепости, десятки раз дрался на магических дуэлях и дважды менял ход истории, но три четверти проблем в обоих жизнях сводились к тому, что кто-то где-то напился.

Лагерь стоит посреди леса, в часе езды от ближайшего жилья. Еду, чистую одежду и припасы подвозят подводами из Угрюма и Владимира. Работягам покупать