Император Пограничья 27 - Евгений И. Астахов

наперерез, с той же злой точностью, метнулась другая группа, чужие, не наёмники Бомонов и не стража. Долю секунды две команды смотрели друг на друга поверх голов, и обе разом поняли одно и то же: приз нужен не только им одним.

Один из чужих первым заметил гвардейцев и зло выкрикнул своим через головы толпы:

— On n’est pas seuls!

— La cage! Vite! — отрезал другой, повыше ростом и спокойнее, явно у них за старшего.

«Мы не одни! Клетку! Быстро!» — мгновенно трансформировал чужую речь амулет-переводчик на шее Федота. Язык он узнал с первого звука: носовой, картавый, со скомканными, словно проглоченными концами. Французы. Этих в раскладе не было.

— Вторая команда, не наши, профи, — отрывисто отчитался в ухо голос наводчика Лео с балкона.

Подкупленные стражники у повозки отвернулись, разглядывая что-то на стенах, их более честные товарищи начали тащить оружие из ножен. Драка завязалась вплотную, без замаха, локтями, коленями и сталью, четыре силы разом в спрессованной толпе. Один из убийц Бомонов протиснулся к самой клетке, торчащей над краем борта повозки, и просунул нож сквозь прутья, метя в скорчившегося внутри человека. Дёмин отвёл лезвие предплечьем, зашипел, перехватил чужака и, крутанув того вокруг себя, сломал его руку о брус ближайшего ограждения. Кровь брызнула на чьи-то белые штаны, и в общем красно-белом мельтешении её было не отличить от разлитого вина.

«Ивана зацепили, держится», — мысленно зафиксировал Федот и вбил ближайшего наёмника лицом в столб.

Чужие в рукопашную не полезли. Старший у них, поджарый, с холодным расчётливым лицом, сам в свалку не сунулся, а махнул своим людям, и трое, вместо того чтобы рубиться, вскочили на козлы и в кузов телеги, выбрасывая оттуда ошалевших конвоиров. Прежнего возницу-стражника спихнули под ноги толпе. Кто-то из них перехватил вожжи и хлестнул лошадей, повозка дёрнулась, развернулась в тесном устье проулка и понеслась прочь, ломая бортом дощатое ограждение. Брус хрустнул, проломился, и телега с клеткой вылетела не куда-нибудь, а на саму трассу забега, прямо в бычий поток.

— Уводят цель, — рявкнул Бабурин. — Севастьян, Макар, проулками наперехват! Машину к дальней щели!

Он не геройствовал, было некогда и не из чего. Федот просто посчитал: расстояние, скорость, единственную нить, что ещё связывала его с уходящей добычей. И выбрал самую короткую траекторию, потому что других не оставалось.

Повозка набирала ход шагах в десяти. Между ним и ею кипела и шарахалась от рогов толпа, и в этой каше взгляд цеплялся за одно: за цепь. Одна из четырёх, за которые клетку погрузили в телегу, а потом прикрепили её к бортам, сорвалась с крюка и теперь волочилась по камням, подскакивала на стыках и выбивала злые оранжевые искры. Клетка с человеком внутри уходила всё дальше.

Раздумывать Федот не стал. Три стремительных длинных шага, толчок всем телом, и он бросился за цепью плашмя, рыбкой. Ударился о грудью и подбородком о камень, что вышиб из него воздух. Правая ладонь проехалась по железу и сорвалась. Левая поймала. Он стиснул звено, перехватил второй рукой, вцепился до судороги. Мир рванулся с места.

Двойка обезумевших лошадей понесла, и Бабурина сдёрнуло следом, как мешок на верёвке. Мир превратился в ревущую, грохочущую полосу. Его волокло лицом и боком по мостовой, скользкой от пролитого вина, крови и навоза, и каждый стык брусчатки впечатывался в рёбра отдельным тупым ударом. Мелькали углы каменных тумб, чьи-то ноги, опрокинутый лоток с раздавленными фруктами. Один такой угол прошёл в ладони от виска. А впереди, прямо за спиной возницы, в клетке мотало из стороны в сторону испанца — ту самую добычу, ради которой дрались и умирали люди.

Обычного человека эта езда прикончила бы на первой сотне метров: перемолола бы рёбра, содрала кожу до кости. Федот оказался покрепче. Тело, перекроенное реликтами Зарецкого, держалось: кости гнулись и не ломались, мышцы тянулись и не рвались, кожа горела огнём, но оставалась на месте. Где-то с краю сознания мелькнуло, что нормальные люди так не делают и что всё это чистое безумие. Он задавил мысль и полез дальше. Боль он принял к сведению и отложил на потом, а сам, матерясь сквозь зубы, начал подтягиваться по звеньям к раскачивающемуся борту. Рука за рукой.

Над задком повозки поднялся француз, один из тех двоих, что запрыгнули в кузов, и в руке у него блеснул жезл. Федот увидел, как наконечник наливается светом, и понял, что выстрел уже не остановить.

Воздух свистнул. Брусчатка в ладони от его лица вспухла и лопнула фонтаном крошки, осколки рассекли щеку, по цепи прошла искристая судорога и отдалась в плечах. Промах. Случайный, спасший его промах: на скачущей телеге даже маг бил не туда, куда метил.

Второго промаха Бабурин ему дарить не собирался. Левой он держался за цепь намертво, правой выдрал из кобуры пистолет. Положение было немыслимое: на одной руке, всем телом мотаясь по камню, мушка прыгала сама по себе, целиться нечем и некогда. Он навёл ствол Степного Орла на тёмное пятно над задком и высадил весь магазин, раз за разом, чувствуя, как тяжёлая отдача пытается вывернуть кисть и не справляется с улучшенной биологией гвардейца.

Первые пули размазались по барьеру бессильными вспышками. Маг скалился сверху вниз, и барьер держал удар за ударом. Сломался он на седьмом. В воздухе перед французом что-то хрустнуло и осыпалось, как лёд под сапогом, и следующая пуля вошла ему под челюсть. Француза качнуло, развернуло и сбросило с повозки бесформенным кулём. Жезл выпал следом, скакнул по дороге и треснул под чьей-то ногой.

Второй француз оказался умнее первого. Он понял быстро: висящего на цепи гвардейца не стряхнуть и не отпугнуть, а тратить заряды на пустую стрельбу в таком хаосе, глупо. Он спокойно, словно и не неслись они через ревущий город, опустился у задка на колено, упёр остриё жезла в звено у самого крюка и стал ждать.

Звено налилось тусклым вишнёвым светом. Потекло.

Федот разгадал замысел, когда первая капля раскалённого железа сорвалась, прочертила в воздухе короткую дугу и зашипела на мокром камне у самого его лица. Жар лизнул костяшки.

Оставалось одно: лезть, и лезть быстрее, чем плавился металл. Бабурин рванулся вверх, перехватывая звено за звеном, не чувствуя уже ни ободранных ладоней, ни камня, бьющего по коленям, ничего на свете, кроме этих железных колец и красной точки на конце жезла. Звено над крюком истончилось, потянулось нитью. Лопнуло. Цепь хлестнула вниз, и в тот же самый миг левая ладонь Федота